Прекрасный игрок - Кристина Лорен

Ханна надо мной вскрикнула и принялась слепо шарить руками, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Наконец она сжала бедрами мою голову и, положив руки мне на макушку, уставилась на меня широко открытыми, завороженными глазами.

– Я так близко, – дрожащим голосом выдавила она.

Ее руки, вцепившиеся мне в волосы, тоже дрожали.

Я замычал и улыбнулся, водя головой из стороны в сторону и жадно лаская ее клитор. Я никогда раньше такого не делал, и для меня это было как признание в любви – словно я доказывал свою любовь всеми возможными способами. В моей груди потеплело, когда я понял: вот оно, наше начало. Прямо сейчас, в струях пара, отчасти прячущих нас друг от друга, мы наконец-то все выяснили.

Я уловил момент, когда Ханна приблизилась к финалу. Заливший ее грудь румянец пополз выше и коснулся лица как раз в тот момент, когда губы распахнулись в крике.

Я знал, что никогда не устану от этого. Я никогда не устану от нее. Глядя, как по ней волной прокатывался оргазм, вырывая из горла хриплые крики, я испытывал невероятный восторг от сознания, что обладаю ею.

Когда бедра Ханны обмякли, я осторожно убрал руки и поставил ее на трясущиеся ноги. Затем встал и секунду смотрел на нее сверху вниз, пока она не обвила мою шею руками и, приподнявшись, не прижалась ко мне.

Ее тело стало таким теплым и мягким от горячей воды – казалось, она тает в моих руках.

И, черт возьми, теперь все было совсем по-другому. Я никогда не чувствовал, что так полно, неразрывно с ней связан даже в наши самые интимные моменты, пока мы были «просто друзьями».

Сейчас она принадлежала только мне.

– Я люблю тебя, – шепнул я ей в волосы и потянулся к боковой полочке за мылом.

Я аккуратно вымыл каждый дюйм ее тела, ее волосы и нежную кожу между ног. Я смыл с нее следы своего оргазма, целуя в шею, веки и губы.

Мы вышли из душа, и я завернул Ханну в полотенце, после чего обернул второе себе вокруг талии. Затем я отвел Ханну в спальню, усадил на край кровати и насухо вытер, после чего уложил в постель.

– Я принесу тебе что-нибудь поесть.

– Я пойду с тобой.

Она попыталась вывернуться у меня из рук и сесть, но я покачал головой и, нагнувшись, взял в рот ее сосок.

– Просто лежи и отдыхай, – шепнул я ей в грудь. – Я намерен не выпускать тебя из кровати весь день и всю ночь, так что сначала надо поесть.

Вода с моих волос закапала на ее обнаженную кожу, и она громко ахнула, широко распахнув глаза. Ее зрачки расширились, затопив чернотой светло-серую радужку. Она опустила руки мне на плечи, стараясь притянуть к себе, и, черт, я был уже снова готов к бою… но нам надо было поесть. У меня уже начинала кружиться голова.

– Я быстро что-нибудь соображу.

Сидя голышом на покрывале, мы жевали сэндвичи и в течение нескольких часов болтали о марафоне, о выходных с ее семьей и, наконец, о том, что каждый из нас чувствовал, когда мы думали, что все кончено.

Мы занимались любовью, пока солнечный свет за окном не угас, заснули в обнимку, а потом проснулись посреди ночи, изголодавшись друг по другу. И делали это громко, и яростно, и так, как у нас всегда получалось лучше всего – честно.

А затем, насытившись на какое-то время, я потянулся к прикроватному столику за ручкой. Прижавшись к Ханне, я снова вывел у нее на бедре татуировку «Все исключительное – для исключительных», надеясь, что смогу стать для нее «исключительным»: бывшим гулякой, преображенным игроком, тем, кто стал ее достоин.