Неро - С. Дж. Тилли

Пейтон проснулась, пока мы ее раздевали, но не задавала никаких вопросов, только кивнула, когда я сказал, что доктор собирается ее осмотреть. И я рад, что у доктора хватило ума взять с собой ассистентку. Потому что, если бы другой мужчина попытался хотя бы мельком взглянуть на Пейтон, я бы, скорее всего, оторвал ему голову с плеч, медицинский работник или нет.

— Я собираюсь использовать ультразвук, чтобы проверить, нет ли переломов, но это просто мера предосторожности. Я не думаю, что что-то сломано, — говорит нам Док, устанавливая ноутбук на тумбочку, а затем кивает мне. — Пока мы будем этим заниматься, вам наложат швы.

Если бы не постоянные взгляды Пейтон на мой порванный рукав, я бы даже забыл, что меня ранили. Это просто рана. Едва заметная рана, внутри и снаружи бицепса, но я не собираюсь давать Пейтон еще один повод для беспокойства. Поэтому я сажусь у изножья кровати, моя раненая рука направлена в сторону от Пейтон, вне ее поля зрения, и позволяю ассистентке делать то, что ей нужно.

Пейтон продолжает молчать, отвечает на вопросы об уровне боли, двигает частями тела по просьбе, а я игнорирую тот факт, что ассистент доктора только что без спроса уколола мне руку лидокаином. Возможно, это и к лучшему, потому что простые огнестрельные раны все равно приходится убирать, а у меня есть дела поважнее, чем подавление собственной боли.

Например, выражение лица Пейтон.

Оно так полно вины и печали, что у меня защемило в груди.

Боль пройдет. Но эти эмоции…

О чем она думает?

Жалеет ли она о том, что встретила меня?

Винит ли она меня? Ненавидит меня?

Что если она попросит уйти?

Что, если она потребует вернуться к прежней жизни?

Я сжимаю зубы.

Я не позволю ей.

Вот что произойдет. Я не позволю ей. Я заставлю ее остаться, и я заставлю ее вспомнить, что она любит меня.

Когда моя рука перевязана, я поворачиваюсь к Пейтон и кладу ее ноги себе на колени.

Когда доктор наконец встал, на лице Пейтон все еще было опустошенное выражение.

— Я знаю, что это не похоже на правду, но вам очень повезло, мисс Воудри, — говорит доктор Пейтон, похлопывая ее по руке, и я ненавижу, что у меня нет фамилии, чтобы назвать ее. — Я не вижу никаких признаков переломов, а ссадины на коже должны хорошо зажить. — Мой взгляд переходит на марлевые повязки вокруг запястий Пейтон, где лента впилась в ее гладкую плоть. — Сотрясение мозга — самое серьезное, но все, что вам нужно, это отдых. — Доктор переводит взгляд на меня. — Держите ее в постели. И не давайте ей пить. Яркий свет может ее беспокоить, поэтому держите его потише. Головная боль — это нормально. Я оставляю для нее обезболивающее, которое вы сможете начать принимать через пару часов, поскольку я дал ей дозу, когда вы приехали. — Я киваю. — Прежде всего, держите ее в покое, и все будет хорошо.

— Хорошо. — Мой голос звучит жестко, так давно я им не пользовалась. — Ты поможешь мне одеть ее, прежде чем уйдешь?

Пейтон качает головой.

— Детка. — Я опускаюсь на колени рядом с кроватью. — Меньше шансов, что я причиню тебе боль, если они помогут.

Пейтон снова качает головой, поэтому я вздыхаю и позволяю врачам уйти.

Я держу Пейтон в поле зрения, пока собираю небольшую стопку одежды — чистое белье, пару тренировочных штанов и одну из моих футболок. Мы работаем медленно, но вместе, чтобы одеть ее в свежую одежду.

Когда я пытаюсь заставить ее лечь обратно, Пейтон поднимается с кровати и садится у изголовья.

— Тебе нужно лечь.

Она качает головой, хватаясь за мою руку.

Я позволяю ей взять ее, надеясь, что это хороший знак. Если бы она хотела уйти от меня, она бы не хотела прикасаться ко мне.

— Мне так жаль. — Ее голос вырывается из нее со всхлипом, и я мгновенно оказываюсь на кровати вместе с ней, притягивая ее к себе, чтобы она сидела крест-накрест на моих коленях.

— Шшш, детка, нет. Тебе не о чем жалеть.

— Это я во всем виновата! — икает она, крупные слезы катятся по ее щекам.

Я держу одну руку на ее спине, прижимая ее к себе, а другой легонько беру ее за подбородок, заставляя ее поднять на меня глаза.

— Пейтон, детка. — Я целую уголок ее рта. — Не ты начала эту вражду. Это сделал я. Я начал ее пятнадцать лет назад, когда вырезал семью Михаила. Он был всего лишь гребаным ребенком, поэтому я оставил его в живых. — Я покачал головой. — Я рассказал ему, каким куском дерьма был его отец, и поверил, что он вырастет и станет лучше. Это на моей совести. Я должен был покончить с его жизнью вместе с остальными, но я этого не сделал. — Я целую другой уголок ее рта, пробуя на вкус ее печаль. — И я должен жить с этим. Я должен жить, зная, что каждая отметина на этом прекрасном теле — моя вина.

Она качает головой.

— Это не так.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Это так. И мне жаль.

— Но… — Ее дыхание сбивается. — Телохранители. Дж-Джайлз. И другая машина. — Ее пальцы впиваются в переднюю часть моей рубашки. — И…

— Это не твоя вина. — Я раскачиваюсь на минимальную величину, раскачивая ее вместе с собой. — Я знаю, что это звучит черство, но люди, которые работают на меня, не рассчитывают на долгую жизнь. Они знают, что получают. И они знают, что смерть на работе принесет их семьям. Деньги. Много-много денег.

— Но если бы я не обманула Роба… — Ее голос срывается, и впервые, кажется, за целую вечность, я говорю ей что-то хорошее.

— Роберт в порядке.

Она откидывает голову назад и смотрит мне в глаза, пытаясь увидеть правду в моих словах.

— Он в порядке, — повторяю я. — Или будет. Пока я сам не убью его на хрен