Стигма - Эрин Дум

Доктор выписал еще один рецепт. Не знаю, заподозрил ли он неладное, но пожурил маму, объяснив, что с такого рода лекарствами нужно быть очень осторожной и ответственность за их хранение лежит только на ней.

Полученных таблеток ей хватило всего на две недели. Организм привык к терапевтической дозе, лекарство перестало действовать, поэтому мама начала принимать две таблетки вместо одной, потом три, потом четыре. Получаемый эффект стал настолько неудовлетворительным, что она насыпала себе на ладонь все больше и больше пилюль.

Теплая весна еще цвела, чувство приятного оцепенения еще сохранялось, но теперь очень недолгое время. Казалось, единственный способ продлить ощущения – немедленно подкормить их новыми таблетками. Аромат цветов был всегда одинаков, но личинка была голодна, и забытье больше не было непроницаемым, надежным, в нем не было уюта детской комнаты – стеклянные окна превратились в стены из рисовой бумаги, и только несколько таблеток, выпитых сразу, могли восстановить их защитные свойства.

Когда оксазепам закончился, мама снова пришла к врачу. На этот раз она заявила, что потеряла рецепт. Можно ли получить другой? Доктор ответил отказом.

Ей следовало остановиться в тот момент. Воспринять это препятствие как вмешательство свыше, как белого голубя, посланного ей самой жизнью.

Ей следовало бы протянуть руку и ухватиться за эту ниточку света, который спасет ее от губительного падения, но ярко-красная потребность кричала и пылала, и личинка закручивалась в гневные кольца, своим зубастым ртом выгрызая борозды на стенках маминого черепа… И она сделала худший выбор – пошла к другому врачу.

Она рассказала ему о проблемах со сном, о тревожности и стрессе, которые в себе замечала. Она обнажила перед ним свои недуги с искренностью настрадавшегося человека, и доктор, выписав рецепт, пролил живительную воду на сухие побеги ее сада.

Так постепенно мама увлеклась доктор-шопингом. Этим, как я теперь знала, занимались многие лекарственно зависимые.

Она обошла всех врачей в Малверне и в соседних городках, рассказывая одну и ту же грустную историю про недостаток сна, истощение сил, острые шипы мыслей, мучительные ощущения.

Она начала придумывать симптомы, которых у нее не было, винила во всем несуществующую гиперактивность, давала подробные показания против ночной бессонницы, из-за которой она становилась хрупкой, как яичная скорлупа. Она отмахивалась от врачей, которые пытались предложить ей терапевтический путь, и делала вид, что согласна с рекомендациями, которые ей давали, пока однажды, поддавшись на ее ложь, врач не выписал ей капли лоразепама.

Теперь расслабление наступало гораздо быстрее. Оно накатывало, словно парализующая волна, и в считаные минуты все проблемы смывало восхитительным приливом.

Темные круги исчезли с лица, но на глазах как будто появился налет, искажающий зрение. Ей становилось труднее отличать дни от секунд, мгновения от недель; растекшись пятном на диване в гостиной, она терялась в сверкающем тумане своих миражей.

Пока она гуляла по своему прекрасному саду, личинка сжималась в комок, словно бьющееся сердце. Она превращалась в куколку и задавала ритм ее сердцебиению, напоминала ей, как легко остановиться, если захотеть. Куколка завладела ее разумом и нашептывала, что с ней все в порядке, – и мама верила, потому что ничто не могло сравниться с этой легкой пустотой, с этим замечательным, правильным ощущением, будто сердце – это куколка, а куколка – сердце. Все стало размытым, мир заслонила собой ненасытная потребность.

Именно тогда я начала понимать, что с ней творится. Почувствовала, как этот паразит грызет ее мозг, слышала, как он скрипит по ночам, в тишине моих страхов. Он начинал беспокоить и меня. Можно было притвориться, что ничего не происходит. Но чем больше я узнавала о повседневной жизни одноклассниц, тем больше я начинала от них отдаляться.

Их проблемы казались мне пустяковыми, разочарования – легкими, и я не могла не сгорать от зависти и досады, когда в школьном туалете слышала, как мои сверстницы обсуждают мальчиков, в которых влюблены.

Я становилась побочным эффектом чужой болезни и ничего не могла с этим поделать.

– Я почти уверена, что он мне улыбнулся.

Слова летали пылью в мире, который продолжал двигаться. Мои ноги твердо стояли на бетонном покрытии школьного двора – на сером полотне, которым продолжали любоваться мои мрачные глаза.

– Мирея?

Голос Новы. Я взглянула на ее лицо в редких веснушках, на светлые волосы, схваченные ободком.

– Я говорю, он мне улыбнулся.

– Кто?

– Уэйд… – сказала она и слегка покраснела.

Только что прозвенел звонок с последнего урока, из коридоров до нас долетел гул голосов… противное жужжание.

– Он вредный, Нова.

– Он не вредный, – тихо сказала она, и у нее покраснели уши – это происходило, когда ей было неловко. – Со мной он нормально разговаривает. Он спортсмен, на него постоянно давят…

Быть спортсменом в тринадцать лет – это считалось круто: перспективное будущее в регби, ковровые дорожки, роль капитана и так далее. Мы все наверняка окажемся в одной старшей школе, она единственная в городке, но жизнь, похоже, уже распорядилась, кто будет звездой, а кто – статистом.

Я сдержалась, чтобы не покачать головой, и ее взгляд кольнул меня в висок.

– Придешь ко мне сегодня?

– Сегодня… не смогу.

Я почувствовала на себе ее взгляд как упрек.

– Ты это каждый день говоришь.

В груди что-то съежилось. Ночью у мамы в венах будут цвести цветы, а сердце в который раз разобьется. Не хотелось оставлять ее одну, когда свет в ее глазах начнет мерцать, как перегорающая лампочка.

Я не знала, понимала ли Нова, что со мной происходило, но я боялась слова «да» больше, чем «нет». Мама была самой уязвимой, оголенной стороной моего сердца. Ее осуждение со стороны окружающих вызывало во мне болезненно-острые чувства, которыми было трудно пренебречь.

– Привет, Викандер!

Моя подруга напряглась, когда мимо нас прошел Уэйд с приятелями. Он бросил на Нову взгляд, и она сразу покраснела. Затем парень повернулся ко мне с мерзкой улыбочкой.

– Я видел твою мать вчера, она еле на ногах держалась. Интересно, где она достает дурь, чтобы так кайфовать?

И захихикал, одарив Нову прощальной улыбкой.

Мой кулак сжался так сильно, что ногти чуть ли не проткнули кожу на ладони.

– Мирея… – услышала я ее шепот, прежде чем уйти.

Я не хотела сочувствия и не выносила, когда жалеют того самого человека, которым я восхищалась в детстве. В глубине души я все еще видела ее именно такой – прекрасной в своей прозрачной хрупкости, жертвой самой себя, заколдованным лебедем.

Я обманывала себя, думая, что она с этим справится, а куколка все чаще наполняла ее кровь шепотом – не