Жена моего мужа - Адель Паркс

Вторник, 12 декабря 2006 года

Роуз протягивает мой носовой платок. Она выглядит немного испуганной, но оживленной. Она сияет. Я не имею в виду ее щеки и лоб, хотя и они тоже блестят (поскольку в зале жарко и он заполнен взволнованными родителями), — я хочу сказать, что сияют ее глаза. Мне кажется, Роуз обладает множеством замечательных качеств, как физических, так и душевных. Мне нравится ее доброта, я люблю ее смех, ее рыжие волосы, но, пожалуй, больше всего — ее глаза. Они такие красивые — умные, блестящие и слегка озорные. Это озорство легко не заметить, потому что Роуз делает вид, будто она чрезвычайно благоразумная. Но меня не одурачишь. Я-то знаю, что она с наслаждением пела под караоке.

Я беру у нее платок и кладу в карман. Она извиняется:

— Прошу прощения, я его испачкала. Помада и сопли — отвратительное сочетание, но если вы выстираете его в горячей воде, а затем…

— Я, может, вообще не стану его стирать, Роуз, а буду держать под подушкой. — Она смотрит на меня с изумлением, почти с испугом, и я спешу добавить: — Просто шучу.

Она облегченно вздыхает и улыбается мне в ответ. Мы с Роуз не разговаривали со дня свадьбы Тома. Последнее, что я ей сказал тогда, — это что через шесть месяцев мы, возможно, будем вместе выбирать обои. Боже мой, как я впоследствии переживал из-за этой фразы! Я вовсе не хотел напугать ее и показаться чересчур настырным. Мне просто хотелось дать ей понять, что я не принадлежу к числу легкомысленных, ветреных типов. Мне хотелось, чтобы она поняла, что, по моему мнению, у нас есть совместное будущее или, по крайней мере, вероятность его. В последний месяц я проводил много времени, анализируя наше свидание в целом и особенно эту фразу, и пришел к выводу, что Роуз, наверное, сочла, что я ненормальный и назойливый или, вполне вероятно, пустой, глупый и болтливый тип. Но я не лгал и не преувеличивал. На свадьбе я почувствовал такую близость к Роуз! Мне показалось, будто мы испытываем искреннее уважение друг к другу, и наш разговор был интересным и занимательным. Мне казалось, что мы хорошо ладим друг с другом. Но затем она исчезла.

В последний месяц я часто думал, как лучше разобраться со всеми этими неприятностями. Просто ужасно, что она так сильно смутилась, что не осмеливается показываться в школе. Она явно избегает меня. Это, конечно, лучше, чем если бы она пожаловалась в Совет попечителей на мое недостойное поведение, но меня это не слишком утешает. По крайней мере, если бы она пожаловалась, это дало бы мне возможность как-то приблизиться к ней.

Я обратил внимание на Роуз задолго до того, как Джон начал свою кампанию по поиску спутницы для меня. Как только мальчики поступили в школу, меня сразу привлекли ее жизнерадостность и желание всем помочь. Мне нравилось, как она исполняла свои материнские обязанности. Ее подход к воспитанию немного старомодный, но не слишком консервативный. Дети явно обожают ее. Она пользуется любовью среди других мам, да и учителей тоже, так как, в какие бы школьные комитеты ее ни включали, она умудряется сохранять благоразумие и оказывать большую помощь, не проявляя при этом излишней напористости или властности.

Прошлым летом во время спортивного праздника я начал осознавать, что мой интерес к Роуз вышел за рамки платонического. Поймал себя на том, что постоянно поворачиваю голову и ищу ее глазами при первом удобном случае. Я почувствовал в груди настоящий укол разочарования, когда она не победила в забеге матерей, и что-то шевельнулось несколько ниже, когда она повалилась на траву, смеясь и пытаясь отдышаться после утомительного забега.

Я стал ловить себя на том, что задерживаюсь у школьных ворот в надежде обменяться с нею парой слов. Я всегда испытывал приятное волнение, когда встречался с ней на собраниях родительской ассоциации, и всегда ждал этих собраний со значительно большим нетерпением, чем вечерних прогулок по пабам и барам с Джоном.