Бриллиант для короля - Жюльетта Бенцони

— Когда меня казнят? — поинтересовался он у де ла Рейни, который мог навещать его в любое время.

— День еще не назначен.

— Думаю, долго ждать не придется. Но мне бы хотелось... увидеть ее перед тем, как я... уйду.

— Я постараюсь получить разрешение, — пообещал его начальник, всеми силами стараясь сдержать слезы, которые помимо его воли выступали у него на глазах.

* * *

У Шарлотты не оказалось времени на то, чтобы предаваться горю. Только она получила известие о приговоре и с рыданием приникла к груди мадемуазель Леони, находившейся в таком же отчаянии, как к ним бурей влетела мадам де Монтеспан.

— Одевайтесь! Я увожу вас!

— Куда, господи боже мой?! — взмолилась мадемуазель Леони. — Неужели нам нельзя остаться дома и спокойно поплакать?

— У меня в доме оплакивают только тех, кто уже умер. У нас в запасе последняя карта, и мы должны ее разыграть.

— Какая? — простонала Шарлотта. — Господин де ла Рейни уже сделал все, что было возможно.

— Все, что было возможно для него, но у женщин другие возможности. Наденьте только плащ. В моих покоях вас оденут как подобает.

— Надеюсь, вы не собираетесь везти меня в Версаль? Это последнее место, где я хотела бы сейчас очутиться. Выдержать тяжесть недобрых взглядов, презрение! Нет! У меня нет на это сил!

— Вам и не придется их выносить! Я проведу вас прямо к королю. Вы увидитесь с ним наедине. Ментенонша уехала в свой маркизат и вернется только завтра. Путь свободен, и нужно им воспользоваться. Поспешите! Мы теряем время!

По дороге обе дамы молчали. Над ними будто бы витала тень обреченного: казнь должна была состояться через два или три дня. Обе прекрасно понимали, что сегодняшнее свидание — это самый последний шанс. Шарлотта не столько надеялась, сколько чувствовала гнетущую тяжесть на сердце, а обычно равнодушная к судьбе других маркиза не могла не отдавать себе отчета, насколько рискованную карту и для себя, и для своей юной спутницы она сейчас разыгрывает. Но присущая ей отвага, страсть к игре и неожиданное для нее сострадание к трагической судьбе молодых людей заставляли ее идти до конца. Дорога показалась им бесконечной, хотя лошади мчались резвым галопом, но вот они наконец в Версале. Дамы прошли по черной лестнице в бывшие банные комнаты, ставшие покоями мадам де Монтеспан. На дворцовой башне пробило одиннадцать часов. Мадам де Тианж, поджидавшая их, уже начала беспокоиться. Атенаис осведомилась, что происходит в королевских покоях.

— Церемония отхода ко сну только началась. У нас достаточно времени, чтобы подготовить мадам де Сен-Форжа.

— Особых приготовлений не потребуется, нужно будет только заняться прической.

Шарлотту усадили за туалетный столик, освещенный целым букетом свечей, и она, взглянув на себя в зеркало, не узнала своего отражения. Неужели эта мертвенно-бледная маска — она? Только глаза еще жили на скованном болью лице, а черный бархат платья подчеркивал, что сама она превратилась в белый мрамор. Кроме горя, Шарлотту леденил ужас: никогда еще так остро она не ощущала, как тесно связана ее жизнь с жизнью Альбана. И как хрупки, как уязвимы их жизни... Что она скажет королю? Сможет ли она вообще заговорить в его присутствии?

— Мне страшно, — прошептала она, в то время как Като подкалывала шпильками ее волосы, а потом слегка подрумянивала щеки.

— Если не подрумянить, так вы с вашими-то пепельными волосами совсем будете похожи на призрак, — проговорила Като.

— На призрак Лавальер, но каков будет прием? Нужно тронуть сердце, а не пробудить кошмары...

Като любовалась своими трудами, когда в зеркале появилось отражение голубого пажа с подсвечником в руке.

— Господин Бонтан послал меня сказать госпоже маркизе, что вот-вот...

— Мы идем, — отозвалась мадам де Монтеспан, не преминув взглянуть на себя в зеркало. — Пойдемте, дорогая!

Шарлотта встала и последовала за ней.

Когда она служила в свите королевы и выполняла разные ее поручения, она хорошо изучила служебные помещения дворца, повторявшие парадные покои, но сейчас с изумлением открыла для себя существование коридоров и тайных переходов, таящихся в толстых дворцовых стенах.

— Так мы незаметно и беспрепятственно окажемся прямо в покоях короля, — шепнула мадам де Монтеспан обеспокоенной Шарлотте.

— Король не рассердится?

— Нет... Ну разве что немного. Я привыкла...

И они молча продолжали скользить по лабиринту, освещая на краткий миг тьму, таящуюся в углах.

В королевской опочивальне продолжалась неизменно повторяющаяся из вечера в вечер церемония отхода ко сну. После того как с Людовика сняли шляпу, перчатки, взяли трость и перевязь со шпагой, он удалился в альков на молитву, а потом сообщил своему духовнику, в какой час завтра утром он будет слушать мессу. Затем король выбрал герцога, которому в этот вечер выпадает честь держать возле него свечу, и снял с себя синюю ленту, два креста и кружевное жабо. Сел на стул, и двое слуг стали снимать с него подвязки, а двое других — башмаки, чулки и штаны, в то время как два пажа принесли домашние туфли. Из рук дофина король получил свою ночную сорочку, согретую у камина. Потом он встал и взял реликвии, ночную кофту и халат и пожелал спокойной ночи придворным, а они попрощались с ним низкими поклонами. Затем камердинер объявил:

— Проходите, господа!

Что означало: покиньте спальню. И придворные один за другим вышли за дверь. А король в это время объявлял пароль капитанам ночной стражи и главному конюшему. Теперь в опочивальне оставались только принцы и сеньоры, которые утром присутствовали при малом вставании короля.

Король снова садится, но на этот раз на складной стул, и ему расчесывают волосы и убирают их на ночь, а дофин подает ему ночной колпак, два носовых платка без кружев и полотенце. Король объявляет, что его должны разбудить в половине девятого утра, и выбирает, какой костюм наденет завтра. Теперь опочивальню покидают все придворные, и остается только доктор Фагон. После смерти королевы он перешел на службу к королю. Несколько врачебных советов, и доктор тоже уходит. Вот теперь король остается один.

Людовик направился было в кабинет, чтобы, как обычно, немного почитать, но тут вдруг дверца в стене отворилась, и появилась госпожа де Монтеспан, плавно присевшая в реверансе.

— Вы, мадам? Однако какая смелость! Я что-то не припомню, чтобы я вас приглашал.

— Не приглашали, сир, и я нижайше прошу прощения за свою дерзость, — произнесла она с несвойственной ей глубокой почтительностью. — Да соизволит король заметить, что я никогда бы не осмелилась вновь воспользоваться этой столь знакомой мне дорогой, если бы не крайняя необходимость.

— Что за необходимость?

— Спасение человеческой жизни, сир, и надежда, что справедливость восторжествует.