Гринвичский меридиан - Юлия Лавряшина

Я и не знала, что боль бывает многоцветна. Весь мир вокруг расплывался пятнами: красные вползали под веки, я терла щеки, опасаясь, что плачу кровью и акушерки это видят. Однако, они не смеялись и не пугались меня. Их белые халаты сливались в целый айсберг, но даже он не мог остановить кровь, от которой в голове стоял сплошной гул.

Пытаясь уловить звуки улицы, которая (я помнила это!) была за окном, я поворачивала голову и перед глазами возникало зеленое мельтешение. Оно шелестело и хлопало, как белье на ветру, словно маленькие дриады развесили сушиться свои платьица. А когда ветер раздувал их, с неба проглядывало серебро, и я догадывалась, что это седина Пола поблескивает на солнце. Он наблюдал за мной, огромный и всесильный, ведь я рожала его сына.

— Может, ты спустишься ко мне? — робко спрашивала я, не очень надеясь на ответ.

Соседка по предродовой палате замедляла свой утиный шаг от схватки к схватке — и удивленно оглядывалась:

— Что ты говоришь?

— Нет-нет… Я так…

— Не сиди! Ходить надо, ходить… Ты идешь, и ребенок идет. Скорей встретитесь.

— Да, ходить… Мне говорили.

Я встала, боясь надавить набухшей грудью на живот, который уже, вроде, опустился — ниже некуда, а все еще упирался в диафрагму. Соседка поковыляла в коридор, а я осталась в палате, чтобы Пол не терял меня из виду. Наверное, он не доверял мне, ведь я уже показала ему, что на меня нельзя положиться. Он вручил мне свою жизнь, а я выронила ее, испугавшись призрака…

Очередная схватка заставила меня скрючиться и зажмуриться так сильно, что боль опять начала сочиться изо всех щелей. Только на этот раз она была черной. И матовой, как штапельное полотно.

"Но это не саван! — мелькнуло у меня в мыслях. — Саван всегда белый". И тут же вспомнилось: "Зато траур черный!"

Я бросилась к окну, за которым был Пол:

— Нет! Не надо! Я же еще жива!

Но окна не было, и седина больше не отливала на небе. Оно сделалось молодым и все светилось радостью. Обычно радость изображают солнечной или розовой, но теперь я видела, что она может быть только синей.

— Как твои глаза…

— Пол!

Это был его голос, я не могла обознаться. Но вокруг, на добрый километр, никого не было видно. Я стояла в знакомом поле, которое, как в том сентябре, колыхалось спелой желтизной. Этого не могло быть, ведь я точно знала, что сегодня — первое июня, день моего рождения. День защиты детей…

— Не бойся, — шепнула я и погладила живот. — Я спасу тебя. Меня больше никто не испугает.

— Да никто и не собирается тебя пугать…

То ли он вышел из-за стога, то ли прямо из-под земли, я не заметила. Сегодня Режиссер обрядился в торжественный черный костюм, что среди поля выглядело нелепо. И галстук у него тоже оказался черным. И неизменные черные очки.

— Ты кого-то хоронишь? — я заставила себя усмехнуться, чтобы он не догадался, как мне страшно услышать ответ.

— Свой фильм, — подтвердил он, и у меня отлегло от сердца.

— Что с ним случилось?

— Я снимаю финальную сцену, в которой ты отказалась участвовать. Сегодня все будет кончено.

Меня это уже ничуть не интересовало, но из вежливости я все же спросила:

— Разве это не начало его жизни? Ты выпускаешь его в свет как ребенка…

— Вот именно… Меня интересует лишь то, что живет во мне. Внешний мир — это космос, который сжигает все, что ему отдаешь. Мой фильм умрет, едва я его выпущу. А его герой даже раньше…

Мне и хотелось как-то выразить сочувствие, но я была так зла на него, что у меня просто язык не поворачивался. Отвернувшись, я сорвала василек — настолько насыщенно-синий, словно был сгустком неба. Маленькой каплей, которая не желала испаряться.