Хозяйка старой пасеки - Наталья Шнейдер

— Что такое налоговый кодекс?

Доктор, воспользовавшись моментом, впихнул ей в рот ложку с лекарством. Я скрыла улыбку: таким же жестом моя младшая сестра поила сиропом от температуры племянника.

Варенька, машинально проглотив лекарство, скривилась, закашлялась. Я сунула ей в руки стакан с водой, надеясь, что принудительное лечение заставит ее забыть о налоговом кодексе.

— Пей. А будешь кочевряжиться, я тебе обеспечу анесте… обезболивание военно-полевым методом.

— Это как? — распахнула глаза графиня.

— Стакан спирта внутрь и дубинкой по голове, если не помогает.

— О!

Она захлопала ресницами. Доктор закашлялся в кулак.

— Кто следил за вашим чтением? — полюбопытствовал он.

Я снова пожала плечами. Едва ли в этом доме вообще было что читать — по крайней мере мне пока не попалось на глаза ни одного книжного шкафа.

Варенька, кривясь и морщась, вернула мне стакан.

— Подождем немного, — сказал Иван Михайлович. Повернулся ко мне.

— В доме есть еще кто-нибудь из слуг? Нужно послать за Анастасией Павловной.

Я чуть было не спросила, кто это, но вовремя опомнилась.

— Зачем?

— Я могу вправить вывих, но не убедиться, что целы связки и кости. Анастасия Павловна может. Ее магия позволяет заглядывать внутрь живого, не принося вреда.

Магия? Он меня не разыгрывает? Здесь есть магия?

4.1

Пока я хлопала глазами, пытаясь переварить эту новость и убедить себя, что почтенный доктор вряд ли склонен к идиотским розыгрышам, тот понял, что внятного ответа от меня не дождется. Выглянул за дверь.

— Кирилл Аркадьевич, не съездите ли вы к Северским? Телу наше внимание больше не потребуется, а я послежу, чтобы в доме никто ничего не трогал.

— Да, конечно.

Стрельцов помчался по лестнице. Чертыхнулся: похоже, и его подстерегла коварная ступенька.

Варенька вдруг всхлипнула, потом еще раз, а через миг разрыдалась в голос.

— Вот останусь хромая, и никто меня замуж не возьмет!

Я присела рядом с девушкой, обняв ее за плечи. Будь дело в нашем мире, я бы сказала, что волноваться не о чем. Однако, судя по лаудануму, медицина здесь так себе, и обещать, что все будет хорошо, пожалуй, опрометчиво.

— Когда это хромота мешала настоящей любви? Луиза де Лавальер хромала и была обезображена оспой, но король обожал ее.

— Король Лангедойля? — переспросила Варенька.

Я мысленно выругалась. С чего я взяла, что раз в этом мире говорят по-русски, то и история с географией те же?

— Именно. — Повторять название страны вслух я не решилась, боясь сломать язык с непривычки. — Правда, это было давно, и история с тех пор успела изрядно забыться.

А чем она закончилась, юным девушкам лучше и вовсе не рассказывать.

Доктор подошел ближе.

— Соглашусь с Глафирой Андреевной: истинная любовь смотрит в душу и не видит изъянов внешности. Поверьте, я за свою жизнь перевидал немало семейных пар.

Кажется, утешение не помогло. Варенька надула губки, собираясь опять разреветься, и доктор поспешно добавил:

— Но на вашем месте я бы не стал переживать. Сейчас я вправлю вывих, а потом Анастасия Павловна посмотрит на вашу ногу. Ее благословение творит настоящие чудеса.

Благословение? Это что за местная святая? Надеюсь, доктор полагается в лечении не только на лауданум и молитвы.

— Походите немного в лубках, ничего страшного, к бальному сезону снова будете танцевать, очаровывая всех, — закончил он.

— Я еще не выходила в свет, — шмыгнула носом девушка.

— Значит, станете самой блистательной дебютанткой столицы, — не сдавался доктор.

— Столицы, как же! — Она снова расплакалась. — Маменька в эту глушь сослала к кузену, а папенька сказал, что не видать мне столицы как минимум год, а то и дольше, если не образумлюсь. Этак и в старых девах останусь!

Я подавила улыбку: в пятнадцать-шестнадцать лет бояться остаться старой девой явно преждевременно. Молча притянула девушку к себе, давая прореветься вдоволь. Иван Михайлович склонился к моему уху.

— Пожалуй, вы, Глафира Андреевна, как никто сможете убедить Варвару Николаевну, что ее родители искренне желали ее уберечь, — прошептал он.

Судя по намеку — и гусару, которым меня пыталась попрекнуть Агафья, — Вареньку «сослали» в деревню подальше от неподходящего молодого человека. В самом деле неподходящего или только по мнению родителей — кто знает. Зато понятно, почему она так старательно изводит всех вокруг: не плохое воспитание, точнее, не одно оно тому причина.

Карма это, что ли, у меня такая — воспитывать чужих детей?

— А теперь потерпите, Варвара Николаевна, — сказал доктор уже громче. — Будет больно.

Он как-то повернул ее лодыжку, кость щелкнула, вставая на место. Варенька, только что рыдавшая от обиды на весь мир, стиснула зубы, застонав, но тут же через силу улыбнулась. Вытерла слезы рукавом.

— Вот так. Теперь я перебинтую вашу ногу, и отдохните до приезда Анастасии Павловны.

Девушка расслабилась, видимо, после вправления боль стала меньше. А может, обезболивающее, оно же успокоительное, подействовало, потому что Варенька зевнула:

— Я хочу домой.

— Отдохнешь и поедешь, — заверила я, подкладывая ей под голову думочку.

— А чего вы мне тыкаете? — сонно проговорила девушка.

Я мысленно хмыкнула. В самом деле, мне она казалась ребенком, но сейчас я и сама выгляжу как недавний ребенок. Не говорить же, что я в три раза старше нее? Да и не настолько старше, как показывает практика: сейчас у меня тоже самоконтроля не больше чем у подростка.

— Вот вы и почти пришли в себя, графиня, — улыбнулась я. — Отдохните.

Варенька свернулась калачиком на диване, зябко передернув плечами. В комнате действительно было прохладно: солнце, светившее все утро, ушло, за окном повисла тусклая сырость, тяжелые серые тучи затянули небо.

Я огляделась, но ничего похожего на одеяло или плед не нашла.

— Я видела плед в спальне тетушки, — тихо сказала я доктору. — Пойдемте вместе, чтобы вы убедились: я ничего не брала и не перекладывала.

Иван Михайлович улыбнулся.

— Вы вполне могли сделать что угодно утром, до приезда исправника, как и любой из остальных обитателей дома. Но я провожу вас: юной девушке наверняка неуютно находиться в одном помещении с покойницей, тем более…

Он не стал договаривать. А я не стала говорить ему, что не боюсь мертвых.

Дедушка умер, когда я гостила у него летом