Балерина для отца-одиночки - Вера Ро

А Ярик… Маленький, тихий Ярик с его способностями, словно живое напоминание о том, что произошло. В нем Клим видит не только сына, но и призрак ушедшей жены, ее нереализованные амбиции и несбывшиеся мечты.

Мое сердце болезненно сжимается от острого понимания всей трагичности ситуации этой семьи.

Я еще долго лежу и смотрю в потолок, пребывая в тягостной прострации, но реальность безжалостно напоминает о себе противной трелью телефонного звонка.

— Да, мама, — отвечаю я на вызов.

— Олеся? — привычно переспрашивает мама, как будто это может быть кто-то другой. — Ты где?

— Уже собираюсь к тебе, — бессовестно вру я.

— Только собираешься? — недовольно уточняет она. — Я думала ты уже, как минимум, в пути.

— Скоро буду.

— Жду.

Сбросив вызов, накрываю лицо подушкой и глухо стону. Суббота, будь она не ладна. День моей еженедельной добровольной повинности в виде встречи с мамой. Добровольной — потому что маму я люблю, а повинность — потому что она так и не простила мне, что я бросила балет, «позволила одной травме сломать себе жизнь», «предала мечту». И ладно бы я сделала это из необходимости или невозможности вернуться, но нет. Вместо этого я занялась бальными танцами. Непростительная трата потенциала, по ее авторитетному мнению. Именно это она и пытается до меня донести при любом удобном случае.

Через час я уже стою в прихожей отчего дома.

Снимая ботинки, замечаю на комоде балетную программку знакомой постановки.

— Инесса Карловна пригласила, не смогла отказать, — заметив мой взгляд, невинно поясняет мама.

Дежурно приобнимает меня и мы идем на кухню. Мама ставит передо мной чашку ароматного чая с бергамотом и вазочку сухофруктов. Привычка из старой жизни, ведь мне всегда нужно было держать вес.

— И как тебе постановка? — как можно спокойнее спрашиваю я, делая глоток чая.

— Чудесно. Неплохая солистка. Не ты, конечно, но тоже вполне ничего, — вздыхает она. — Инесса Карловна, к сожалению, так и не смогла найти тебе достойную замену.

Ну да. Ну да. И именно поэтому, не став дожидаться моего восстановления, легко отдала мое место примы другой.

Незаменимых нет. Этот урок я уяснила слишком хорошо.

— У тебя ведь были такие данные, — тем временем продолжает мама. — Но что поделать, если ты решила иначе...

— Мне нравится преподавать, — в стотысячный раз повторяю я.

— Если так нравится, могла бы преподавать балетную хореографию в училище, для настоящих балерин, а не заниматься художественной самодеятельностью с детьми…

Ее пренебрежительный тон режет по живому. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что моя студия — это не неудачная замена, а мой сознательный выбор. Что я учу детей не просто движениям, а любви к танцу, уважению к своему телу. Но сегодня у меня просто нет сил. Слова Клима о смерти жены и мамины упреки сплетаются в один плотный удушающий комок в центре груди.

— Мам, мне пора, — говорю я, поднимаясь, даже не допив чай. — У меня… дела.

Она хмыкает, но не препятствует. Сегодня я побила свой личный рекорд.

— Приезжай на следующих выходных.

— Как всегда.

Мы сухо прощаемся, и я вырываюсь на улицу. Меня буквально трясет. Нервы оголены до предела. Ужасно хочется сладкого. Пирожное с кремом или эклер. А еще кофе, черный и крепкий, без сахара. Прямо сейчас.

Заскакиваю в первое попавшееся кафе и заказываю у стойки двойной эспрессо с кусочком шоколадного торта, который убойной дозой калорий просто обязан компенсировать всю мою душевную боль.

Бариста озвучивают сумму заказа и выводит ее на терминал, а я лихорадочно роюсь в сумке, не находя кошелька. Господи, только не это. Не сегодня.

— Можно я вас угощу?

Знакомый низкий голос звучит прямо за моей спиной. Галлюцинация, не больше. Иначе откуда ему здесь быть? Я оборачиваюсь, чтобы убедиться в своей догадке, и замираю.

— Можно я вас угощу? Знакомый низкий голос звучит прямо за моей спиной. Галлюцинация, не больше. Иначе откуда ему здесь быть? Я оборачиваюсь, чтобы убедиться в своей догадке, и замираю.

Нет, это действительно Клим.

Протягивает свою карту к терминалу, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

— Спасибо, но не нужно было… — пытаюсь я возразить, по инерции роясь в сумке, но он уже забирает чек.

— Не за что, — улыбается Клим, диктуя следом свой заказ. — Не против, если я присоединюсь? — указывает он на мой поднос с тортом.

Его неожиданное радушие и желание выпить со мной кофе после вчерашнего кажутся мне как минимум странным, но я не вижу никаких причин для отказа с моей стороны, скорее уж наоборот, поэтому я просто устало киваю ему.

Мы занимаем свободный столик у окна.

Устроившись поудобнее, я тут же отламываю вилкой кусок торта и с наслаждением отправляю его в рот. Клим молча наблюдает за мной, попивая свой американо.

В его взгляде нет ни тени отрицательного оттенка, ни былого гнева, осуждения, ни чего-либо еще. И я теряюсь в догадках, почему?..

— Думаю, сейчас самое время спросить, не преследуете ли вы меня? — с невольно вырвавшимся нервным смешком, уточняю я.

— Нет, я просто работаю рядом, — усмехается Клим, кивком указывая на здание через дорогу.

— Я должна извиниться перед вами за вчерашнее. Я вела себя крайне бестактно, — выпаливаю я, то, что мучало меня всю ночь. — Но… Вы не хотите об этом поговорить?

Браво, Олеся! Ты превзошла саму себя! Извинилась за бестактность, чтобы тут же снова полезть не в свое дело.

В свою защиту скажу, мне кажется, что ему это действительно нужно…

Клим медленно ставит бумажный стаканчик на стол.

— Полагаю, не больше, чем вы о своем балетном прошлом.

Вздрогнув, я поднимаю на него глаза.

— Откуда вы… знаете?

Он пожимает плечами, слегка смущенно.

— Воспользовался поисковиком.

Я чувствую, как печет лицо. От стыда, гнева и неловкости за то, что кто-то копался в моем прошлом.

— И что же вы там нашли? — с вызовом спрашиваю я, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула.

— Что вы были довольно известной, подающей надежды балериной. Обладательницей бессчётного количества премий и наград. Без пяти минут примой. Пока не получили травму. Серьезную. Но поддающуюся восстановлению. Однако, в балет так и не вернулись. Вместо этого открыли свою студию бальных танцев и стали там преподавать.

Он выдает лишь сухие факты, но мне почему-то слышится в них какой-то подтекст.

— Намекаете, что я