Она и зверь. Том 3 - Maginot

Мартина скорчила рожицу и тихо, чтобы слышал только он, предупредила: «Влетит вам завтра на утреннем спарринге. Я отомщу за каждую секунду этого позора».

Теодор улыбнулся красивой, но для знающего человека весьма раздражающей улыбкой: «Так тронут верностью своей подданной, что аж слезы наворачиваются. Особенно когда эта верность выражается в систематическом калечении королевских ног».

После того бала Мартина, подстегнутая уязвленной гордостью, стиснув зубы, тренировалась до изнеможения и со временем стала довольно искусной в танцах. Благодаря этому они с Теодором танцевали все чаще, но было ли это его планом с самого начала, она так и не узнала. Хотя самодовольная улыбка короля всякий раз, когда он протягивал ей руку для танца, говорила сама за себя.

– Осторожно! – предупредил Териод, взглянув через плечо Астины.

Танцевавшая рядом пара сократила расстояние, словно собираясь столкнуться с ними. Териод в последний момент потянул Астину в противоположную сторону, прижав ее ближе к себе. Он развернул их пару так плавно, что со стороны это казалось частью танца.

– Ваше высочество тоже хороши в танцах, – не сдержала восхищения Астина.

Смущенный, казалось, Териод поспешно начал оправдываться:

– На самом деле у меня не так много реального опыта. Просто Аталлента патологически чувствительны к образованию детей, и мне пришлось много практиковаться.

– Понятно, – ответила Астина ровно.

Уязвимый человек склонен реагировать чрезмерно и пугаться даже по пустякам. Род Териода как нельзя лучше подходил под такое описание. Чтобы скрыть проклятую кровь, превращающую их мужчин в чудовищ, Аталлента стремились к совершенству больше всех. Некоторое время Астина пристально вглядывалась в Териода, в этого необычного человека, который даже в такой обстановке вырос удивительно бескорыстным.

Неожиданно она заговорила:

– В детстве вам не было одиноко?

– Простите? – слегка опешил он от неожиданного вопроса.

Знакомые с его прошлым люди обычно касались этой темы с большой осторожностью. Однако Астина заговорила об этом довольно легко. Териод подумал, что ему не так уж неприятно, что его беду не окружают благоговейным трепетом. Вместо немедленного ответа он поднял голову и уставился в пустоту. Атмосфера бала достигла пика, вокруг стоял нескончаемый гул. Благодаря громкой музыке, заглушавшей разговоры, Териод мог позволить себе откровенность.

– Было одиноко, очень.

– Вы обижаетесь на родителей?

– Кажется, я обижался на них в детстве. Но в итоге разве не все мы жертвы судьбы?

– Вы очень добры, ваше высочество.

Териод лишь задумчиво пожал плечами, а затем отстраненно сказал:

– Я много думал об этом.

– О чем?

– Что лучше: потерять горячо любимых родителей и страдать от этого или же не ощущать к ним привязанности с самого начала и даже смерть их воспринять равнодушно?

Астина подумала, что его переживания похожи на ее собственные. Любить и страдать или не любить и быть одиноким? В прошлой жизни Мартина выбрала первый вариант ради Теодора. После чего не раз думала, что лучше было бы и вовсе не любить. Может, люди от природы желают того, чего не могут получить? Вывод Териод произнес с усмешкой:

– И все же я думаю, что получить хотя бы одно нежное объятие было бы лучше.

Музыка закончилась. Астина и Териод отступили друг от друга и коротко поклонились, благодаря партнера. Впервые за долгое время исполнив такой длинный танец, Астина разгорячилась. Когда глаза ее стали искать слугу с прохладительными напитками, Териод, угадав ее желание, предложил:

– Я принесу что-нибудь выпить.

Астина кивнула и удалилась на балкон, чтобы освежиться. Тот был пуст, ведь прошло еще не так много времени с начала бала – слишком рано, чтобы тайком искать свою пару и прятаться в укромных уголках. Астина направилась к ближайшей скамейке.

– Кажется… я немного разгорячилась, но… – она приложила тыльную сторону ладони к щеке.

Ночной воздух приятно холодил горячую кожу. Поразмыслив, она поняла, что не очень хорошо знала возможности этого тела. Благородной девушке редко выпадал случай забыть о строгих правилах приличия. Хоть во время праздничных обедов ей и подавали особые напитки, она никогда не пробовала больше одного-двух бокалов.

– Астина.

Она обернулась на голос. Глаза ее расширились от удивления. В дверях был совсем не тот, кого она ожидала увидеть. Однако, вместо того чтобы насторожиться, Астина негромко произнесла:

– Бенджамин.

При звуке ее голоса он слегка улыбнулся и, полностью задернув штору на балконе, подошел к Астине.

Похоже, Бенджамин сменил наряд: его костюм отличался от того, что был на нем до этого. Он явно старался избежать лишнего внимания. Вряд ли кто-то хорошо запомнил черты принца, увиденного всего раз на официальной церемонии – лица власть имущих часто сливаются в памяти гостей, – а вот одежда бросится в глаза скорее. Особенно если кто-то заметит принца на балконе наедине с замужней женщиной.

– Что происходит? Как ты здесь…

– Прости, как ни посмотри, получилось, что я тебя обманул. Я скрывал это не потому, что не доверял тебе. Я сам не знал, что вернусь во дворец, поэтому не мог об этом сказать.

– Я не чувствую себя преданной или обманутой. Просто… я удивлена… очень.

Астина наморщила лоб, пытаясь понять, что произошло. Друг, которого она знала целых шесть лет, оказался принцем. Было бы странно, если бы она не удивилась. Тщательно подбирая слова, она спросила:

– Как так получилось, что ты вернулся во дворец? Его величество тебя нашел?

– Нет, его величество знал о моем существовании с самого рождения. Я не бастард. По крайней мере – ребенок, рожденный от законной наложницы. Мать испугалась борьбы за наследство и потому растила меня за пределами дворца, – решил сразу прояснить щекотливый момент Бенджамин.

Слух Астины зацепился за выражение «по крайней мере» – будто за этими словами скрывалось нечто недосказанное, – но она намеренно не стала расспрашивать. Копаться в намеках принца было опасной игрой, в которую она не собиралась ввязываться. Больше всего ее удивило другое.

– Тогда почему ты вдруг решил вернуться сюда? Насколько я помню, у тебя не было подобных амбиций.

Бенджамин никогда не гнался за карьерой и статусом – скорее наоборот, он избегал их с упорством человека, знающего истинную цену власти. Он добросовестно посещал все занятия, но только и всего. Он не рвался вперед, не пытался выделиться – держался ровно на той грани, где усердие не переходит в стремление.

Немногие понимали, что статус – это чаще бремя, а не привилегия, и Бенджамин явно