Солнечный ветер - Марина Светлая

— Даня! Данила! — орал Назар, оказавшись в лесу. И понимал, что сейчас к нему присоединились мужики из бригады, почуявшие неладное, сообразившие, что нужна помощь. И они прочесывали весь ближайший участок метр за метром в поисках ребенка. Под ногами шелестели сухие листья, хрустели ветки, между еловыми лапами проглядывало солнце, казавшееся в этом лесу почти изумрудным. Назар седел каждую минуту, пока Даня не находился.

— Спасателей надо вызывать, с собаками, — рявкнул кто-то, понимая, что сами не справятся.

И Назар уже реально набирал 112, когда внезапно ветки прямо перед ними раздвинулись и среди зелени показалась насупленная подростковая мордашка. Несколько секунд они с Назаром смотрели друг другу прямо в глаза, а после Шамрай не выдержал. Сделал свой первый, главный шаг к сыну.

— Уши бы тебе надрать! — хохотнул Леха, но из-за гулко бьющегося во всем теле пульса, Назар этого и не услышал. Просто смотрел на своего ребенка и не знал, что сказать. Даня хмуро глянул на Лешку и огрызнулся:

— Чего орать? Я ж уже возвращался!

— Ладно, сам с отцом разбирайся, — гоготнул кто-то еще. А Назар устало выдохнул:

— Ты меня напугал.

— Если бы ты был с нами, то знал бы, что в лагерь, из которого меня похитили, я каждый год езжу. Это лагерь скаутов. Я знаю, как вести себя в лесу и в горах, — буркнул Даня и решительно прошагал мимо отца, безошибочно определив сторону, где была расположена база экспедиции. Несколько секунд Назар смотрел ему вслед, а потом медленно пошел за ним, не приближаясь и не отставая. Больше Даню старался не теребить понапрасну, потому что любые его слова выглядели бы оправданием, а оправдать то, что он сделал по отношению к ребенку, — нельзя. И понимал в то же время, что мальчику нужно пережить свое горе одному. Вот только детское горе страшнее любого взрослого.

Он следил за тем, чтобы Данька поел, потом наблюдал за ним с некоторым удовлетворением, когда он все же показался у бурильной установки ближе к середине дня, сегодня брали последние замеры. А потом не выдержал и приблизился, когда все были особенно заняты и, наверное, требовалось его присутствие среди рабочих. Вот только ему и самому требовалось… слова все же нашлись. Он обязан был их найти, потому что иначе — как дальше быть?

— Даня, — негромко позвал Назар сына.

Тот обернулся не сразу, но, в конце концов, посмотрел на отца и равнодушно проговорил:

— Что?

— Дань, если хочешь, то можешь со мной больше не говорить никогда, я тебя пойму. Только… знай, пожалуйста, что у меня на земле нет человека дороже, чем ты. Теперь нет. И когда ты рядом, то все обретает смысл. Все, что было, Дань.

Сын кивнул, задумался и негромко сказал:

— Отвези меня, пожалуйста, к маме.

— Сейчас?

— Я хочу домой.

Вот ты, Назар Шамрай, и получил то, чего заслуживаешь. Все равно однажды придется расплачиваться. И скажи спасибо, что тебя не спустили с крыльца мордой вниз. Назар мрачно усмехнулся и устало произнес, обрубая разом все, за что еще цеплялся:

— Хорошо, Дань. Иди собирайся.

18

После короткого скупого приветствия Данька промчался мимо них, будто за ним гнались черти и, шумно топая ногами, скрылся на втором этаже. Дверь хлопнула, и они с Миланой, в немом недоумении проводившей сына взглядом, остались одни посреди прихожей. Он все еще не выпускал сумку. Она — скрестила на груди руки. Закрывалась. Защищалась. Кажется, похудела, побледнела, стала какой-то прозрачной, будто существо бесплотное… Назар набрал побольше воздуха в легкие и на выдохе выдал:

— Надо поговорить, срочно.

— Что у вас случилось? — озадаченно спросила у него Милана.

— Я рассказал ему правду, почему меня не было.

— В смысле? — непонимающе качнула она головой. — Где не было?

— С вами — не было! — Назар прижал перебинтованные пальцы к глазам и устало растер физиономию. — Я сказал ему правду… я и тебе хочу сказать. Должен. Уже давно должен.

— Ну да, не мешало бы… — мрачно буркнула Милана. — Всем было бы легче.

— Пойди успокой его, я буду тебя внизу ждать… В сквере, хорошо? Не хочу Даньку бесить своим присутствием.

Она, словно зачарованная его решительностью, послушно умчалась за сыном, чтобы увидеть в его комнате почти идиллическую картину. Грыць, выпущенный Данькой из вольера, вольготно расположился в кресле, терзая очередную игрушку, а его хозяин деловито разбирал рюкзак. На вопросы Миланы Данька отвечал односложно, и все, чего ей удалось добиться, это что «он потом все расскажет». Но когда она уже выходила из комнаты, мальчик вдруг ринулся за ней, быстро обнял и взволнованно прошептал:

— Ты самая лучшая!

Его шепот звучал у нее в ушах, когда она выскакивала из подъезда. В лицо ей ударил порыв холодного воздуха. У нее защипало глаза.

— Это от ветра, — пробормотала она, набрасывая на голову капюшон, и оглянулась.

Назар сидел на скамье чуть поодаль, в самом начале сквера, ветер трепал его черные густые волосы, воротник куртки — приподнят, в пальцах — сигарета. Он глубоко затягивался, чуть сощурившись и глядя в небо. Они с Данькой вернулись засветло, но сейчас уже облака тронула розоватая пелена заката, хотя солнце все еще боролось с подступающей ветреной ночью.

Потом, будто почуяв ее появление, Назар опустил взгляд, увидел, как к нему подходит Милана. Вскочил, сделал шаг навстречу, а когда приблизилась, так бестолково, так глупо спросил:

— Дым не мешает? Или погасить?

— Неважно, — отмахнулась она, поеживаясь и пряча руки в карманах. Точно также как утром это делал Данька. — Что ты хотел рассказать?

Шамрай кивнул. Посмотрел ей в глаза и, отделяя каждое предложение короткими паузами, проговорил:

— Я хотел рассказать, что я не женат. Никогда не был женат. И тем более, никогда не собирался жениться на Ане.

Ей потребовалось время, чтобы понять услышанное. С каждым ударом