За век до встречи - Лайза Джуэлл

1920

Не успел Годфри сесть на поезд, идущий из Лондона в Манчестер, чтобы на целый месяц исчезнуть из круга повседневного общения Арлетты, как буквально в тот же день, словно вторая фигурка на старинных «погодных часах»^[32], в ее жизни снова возник Гидеон – веселый, остроумный, очаровательный, исполненный романтических устремлений. Годфри уехал утром, а уже вечером художник поджидал Арлетту на тротуаре возле служебного входа «Либерти» с огромным букетом роз цвета стыдливого румянца. Увидев Арлетту, он снял свободной рукой шляпу и застенчиво улыбнулся.

– Добрый вечер, – сказал Гидеон, целуя ей руку. Губы у него были сухими и горячими. – Давненько я тебя не видел. Ты выглядишь просто потрясающе.

Арлетта взглянула на него с недоумением. Она-то знала, что выглядит совершенно ужасно.

– Очень сомневаюсь, – покачала головой Арлетта. – Я три ночи почти не спала, а это не способствует «потрясающему» виду. Как бы там ни было, спасибо за комплимент.

Несколько мгновений он мечтательно разглядывал ее лицо, потом, словно спохватившись, сказал:

– Да, чуть не забыл… Цветы. Это для тебя.

И, склонившись в почтительном поклоне, он вручил ей букет.

– Спасибо. – Арлетта улыбнулась. О том, что́ означает этот букет, она спрашивать не стала, не желая знать ответ, поэтому еще несколько мгновений оба неловко молчали. Арлетта считала – это он должен заговорить первым, но Гидеон не спешил объясниться. Наконец он сказал:

– Куда ты сейчас?

– Я иду домой, Гидеон, – терпеливо объяснила она. – Я устала и…

– …И не спала три ночи, – подхватил он. – Да-да, конечно, я понимаю… Могу я тебя проводить?

Арлетта улыбнулась.

– Это было бы очень мило с твоей стороны. Идем.

Гидеон посмотрел на нее со смесью благоговения и радости.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Великолепно!

Даже самому последнему идиоту было бы ясно, что Гидеон влюблен, а Арлетта не была идиоткой. В течение последних нескольких недель, начиная с того вечера в «Лебеде», когда она увезла Годфри к себе, она держала художника на расстоянии. Арлетта намеренно не садилась рядом с ним в клубах и барах и только махала ему рукой в знак приветствия, если замечала его в зале.

«Бедный, бедный Гидеон! – говорил в таких случаях Годфри. – Я еще никогда не видел такого несчастного лица. Его сердце разбито на части».

Чтобы избежать порчи остальных жизненно важных органов художника, Арлетта прекратила с ним почти всякое общение, а теперь (и что это вдруг на нее нашло?) не только взяла у него цветы, но и разрешила проводить себя до дома. Если бы ее спросили – почему она так поступает, Арлетта ответила бы, что не имеет ни малейшего представления. Возможно, что после отъезда Годфри ей было одиноко. Возможно, в глубине души ей немного не хватало Гидеона и его цветистых комплиментов. В конце концов, их дружба, выросшая в тишине студии, когда в продолжение долгих сеансов глаза художника вбирали, запоминали каждую черточку ее лица и фигуры, всегда была очень близкой, почти интимной.

И пока они шли по темнеющим улицам вечернего Лондона, пока шагали по отливающим сентябрьским золотом мостовым, Арлетта вспомнила, как приятно ей было когда-то общаться с ним, чувствовать его рядом, слушать его шутки и комплименты, знать, что он каждую секунду готов выкинуть что-то смешное и неожиданное. Она вспомнила, как встретилась с ним в первый раз в прошлое Рождество – странная, высокая фигура в старомодном цилиндре, на котором шапкой лежал снег, дирижирующая хором молодых мужчин и женщин, во все горло распевающих рождественские гимны. Тогда ее поразил какой-то дикий огонь, горевший в его глазах; Гидеон выглядел как человек, готовый на любое безумство. Эта загадка не давала ей покоя, и однажды она, набравшись храбрости, спросила Гидеона, какая мысль или переживание заставили его вести себя столь эксцентрично. Она ожидала услышать какую-то романтическую, быть может, даже трагическую историю о потерянной любви, но в ответ он только рассмеялся и сказал, что причиной был абсент. По его словам, это было его первое и единственное знакомство с «зеленой феей», но и впоследствии Арлетте не раз казалось, что Гидеон вот-вот совершит нечто такое, на что ни один нормальный человек просто не способен. Художник, однако, все отрицал и даже признался, что после того, первого раза, его так долго и сильно тошнило, что он зарекся впредь даже прикасаться к этому коварному напитку. И все же Гидеон по-прежнему казался Арлетте натурой непредсказуемой, переменчивой, загадочной и буйной.