Паранойя. Почему я - Полина Раевская

Мама по-прежнему молчала и старалась меня избегать, словно все наладилось – раз прекратились побои. Но я-то знала, что это не так, иначе меня бы не держали взаперти под неустанным контролем, да и обещание Елисеева висело Дамокловым мечом над моей головой.

И в одно майское утро этот меч с размаху опустился мне на голову.

– Подготовься, завтра мы летим в столицу на благотворительный вечер, – объявил Можайский за завтраком. – Проведешь его в компании Владислава. Будешь улыбаться ему, слегка строить глазки и с открытым ртом слушать. И чтоб все видели, что ты очарована и между вами что-то проскочило! Не хочу потом досужих домыслов, когда поедешь с ним отдыхать. Поняла меня?

– Поняла, – прохрипела я помертвевшим голосом и перевела беспомощный взгляд на маму.

Жанна Борисовна отвела взгляд и поджала губы, давая понять, что присутствовать на этом вечере мне так или иначе придется.

Я не знала, что думать. Не хотелось верить, что ее обещание помочь – всего лишь попытка успокоить меня и привести в чувство, поэтому что-то спрашивать было страшно. Я боялась безысходности и страха, что непременно захлестнут меня с головой, если мама обманула, но и жить, сходя с ума от неизвестности, стало совсем невмоготу. Однако, мучиться пришлось еще два дня.

Точки над "i" были расставлены только по приезде в Москву, когда нам прямо на дом привезли на выбор платья из новых коллекций.

Впервые за много дней мы остались с мамой наедине и я, не обращая внимание на сдавившее диафрагму волнение, задаю, наконец, мучивший меня вопрос:

– Я так понимаю, ты ничего не сделаешь?

Мама замирает на несколько долгих секунд, а после, продолжает с преувеличенным интересом разглядывать коллекцию от Донны Каран, доводя меня до точки кипения.

– Так и будешь молчать?

Жанна Борисовна с шумом втягивает воздух и, будто делая великое одолжение, цедит сквозь зубы:

– Я сделаю, Настя, но не сейчас.

– А когда? Когда мне скажут лечь под этого козла? – взрываюсь, не в силах больше терпеть эту показуху. Мама вскидывает на меня то ли возмущенный, то ли раздраженный взгляд, но мне уже все равно. Особенно, когда она припечатывает:

– И ляжешь!

– Что?

– Вот только не надо делать такое лицо! – ошарашивает она меня еще больше. – Ты должна понимать, с кем мы имеем дело. Это не так-то просто организовать. За мной тоже постоянно следят. И если хочешь знать мое мнение, то лучше бы тебе переспать с Елисеевым, иначе он не успокоится, станет искать. И когда найдет, будет в разы хуже.

Сказать, что я в шоке – не сказать ничего.

– Ты в своем уме?

Мама тяжело вздыхает.

– Послушай, Настя. Ты уже далеко не наивная девочка…

– А-а и поэтому можно меня, как шлюху подкладывать под дружков твоего мужа?

– Никто тебя не подкладывает. Но правда такова: в этой гонке ты – трофей. Уж прости за откровенность, но мужчинам нравится трахать женщин своих врагов – так они лучше чувствуют вкус победы. И не надо меня винить, Настя, я тебе сразу сказала, чем закончатся твои шашни, но ты же меня не послушала и продолжила…

– Ладно, можешь не продолжать, я все поняла, – отрезаю, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от разочарования.

– Нет, ты ни черта не поняла! – повышает Жанна Борисовна голос, но, спохватившись, вновь переходит на едва слышный шепот. –  Думаешь, я не переживаю? Думаешь, у меня сердце кровью не обливается?

– А оно у тебя есть? – бросаю едко. В эту секунду я ее почти ненавижу.  Мама на миг застывает, словно получила удар, но быстро берет себя в руки и спокойно парирует:

– Да, Настя, у меня оно тоже есть. И оно хочет лишь одного: чтобы ты выжила и не сломалась.

– Как? – вырывается у меня обессиленный смешок. В ответ получаю абсолютно безжалостное:

– Смириться.

– Смириться с насилием?

–Насилие, Настя, это то, с чем человек смириться не смог. Уж поверь мне, я знаю, иначе сошла бы с ума, думая, о том, что меня насиловали каждый день с шестнадцати лет. Но как видишь, – усмехается она горько и, отвернувшись к окну, заключает. – Это просто секс, Настя, и он не стоит того, чтобы из-за него умирать.

Я хмыкаю и, истерично засмеявшись, качаю головой.

– А за что тогда следует умирать, мама? – помедлив, шепчу со слезами, понимая, что никто мне не поможет.  – За что ты всю жизнь боролась, если твоей дочери, как и тебе приходиться, лежа на спине, выгрызать себе право на свободу? За что, ты боролась, если так с этой спины и не поднялась?

Да, делаю больно, ибо меня душит горечь и отчаяние, и я не знаю, как вытерпеть их, и не сойти с ума. Мама поворачивается ко мне. В глазах у нее стоят слезы, но она ничего не говорит. Просто смотрит и плачет вместе со мной, и я всё-всё понимаю: что она бы вытащила меня из этого ада, если бы была у нее хоть капля уверенности, что не сделает еще хуже. От этого еще больней. Особенно, когда она садиться рядом и, прижав меня к себе, целует в лоб, шепча:

– Прости. Я стараюсь, я правда, стараюсь, но у меня очень ограниченные возможности.

– Знаю. Я ни в чем не виню тебя, – выдавливаю из себя, захлебываясь слезами, и жмусь к ней изо всех сил, отчаянно пытаясь хотя бы на короткий миг спрятаться в ее тепле от всей этой жестокости и грязи. А она, словно чувствует, сжимает меня еще сильнее и дрожит от сдерживаемых где-то в груди рыданий.

– Все забудется, милая, со временем все забудется, – приговаривает она, гладя меня по волосам.

– Правда? – отстранившись, заглядываю ей в глаза, мама кивает, но я вижу. Там на самой глубине. Что ни черта не забывается. Шестнадцатилетняя девчонка не смирилась, она плачет горючими слезами, ибо все, что она делала, оказалось зря. И я даже представить боюсь, насколько это больно, насколько это страшно. Поэтому беру себя в руки, дабы не делать еще больнее, выдавливаю из себя улыбку и тоже киваю.

– Давай, выберем платье, – стерев с маминых щек слезы, ставлю точку в нашем душевном стриптизе.

Потом. Я выплакаю свою боль потом. Наедине с собой дам ей волю, а пока я должна быть сильной ради своего ребенка.

В конце концов, это всего лишь секс. Просто секс, – повторяю, словно мантру, глядя на себя в зеркало. На мне короткое, драпированное платье со шлейфом и открытыми плечами, расписанное по темной ткани какими-то огненными полосами, словно я горю.

И я действительно горела. Сгорала заживо.  До выхода было десять минут, а у меня никак не получалось смириться. Стоило только представить, как ко мне прикоснуться чужие руки и губы, тошнота поднималась к горлу. О том, что во мне побывает член этого ублюдка, и он будет кончать в меня, я и вовсе не могла думать. Передергивало всю и хотелось умереть, вскрыть себе вены, и не знать этой грязи, которую я никогда не смогу с себя смыть.