Лесная герцогиня - Симона Вилар

– Помните его? Вы подарили мне эту вещь, когда я еще была никем. А я всегда умела ценить тех, кто был добр со мной во время моей опалы.

Эмма отерла слезы, попыталась улыбнуться.

– Благодарность – великое достоинство у власть имущих.

Этгива гордо улыбнулась.

– Да, теперь я могу причислить себя к числу таковых.

И она тут же стала говорить о том, как изменилось ее положение, как учтив и благосклонен к ней ныне ее муж, как много значит ее слово при дворе. Даже фаворит Аганон заискивает перед ней, одаривает ее богатыми подарками.

– Если бы вы знали, герцогиня, какие у меня теперь покои, наряды, украшения!

Глаза ее блестели. Для нее власть прежде всего представлялась в роскоши и богатстве. И теперь у нее все это есть. Но она готова поделиться тем, что имеет, с Эммой. Вернее, появление Эммы было для нее еще одним развлечением. Поэтому она тут же зажглась новой идеей, как представит герцогиню с дочерью ко двору, как обрядит ее и Адель, как научит новомодным церемониям.

Взглянув в окно и увидев на холме какие-то строения, Этгива спросила, что это, и, узнав, что это Лонгийонский монастырь, тут же велела свернуть к нему.

– Не будет большого вреда, если мы немного задержимся в пути и прибудем в Стене через пару дней. Я пошлю гонца с сообщением, что пожелала посетить лонгийонского отшельника. Знаете, это такой старик, который живет в пещере и питается только горохом и дождевой водой. Он ужасно вонючий, весь в коросте, и, по правде говоря, я не так и жажду встретиться с ним. Но мы воспользуемся предлогом подобного благочестивого посещения, дабы в этой обители я смогла заняться вами и Аделью. Ибо нельзя же вас привезти ко двору в одежде из домотканого сукна. А в моих сундуках найдется немало тканей и нарядов!

И она тут же стала отдавать приказы, чтобы никто не смел сообщать в Стене о появлении герцогини. Пока это ее тайна, возможность подготовить настоящий сюрприз и удивить всех.

Едва обоз въехал во двор монастыря и еле Эмма успела обмолвиться парой слов с Эвраром, как королева уже велела ей следовать за собой. Удивительно, сколько энергии было в этой нетерпеливой девушке. Все вокруг нее ходило ходуном: она приказала внести свои сундуки, наскоро опустила колени перед настоятелем, облобызав его перстень, тут же справилась о святом отшельнике из пещеры и одновременно велела приготовить поесть для своих болонок. Лакеи несли за ней их, штук двенадцать, не менее – надушенных, с ленточками, важно восседавших на подушечках и брезгливо потявкивавших на незнакомых людей. Герлок глядела на них как на нечто невиданное. После арденнских овчарок Эврара эти ей казались едва ли не эльфийскими существами и привели девочку в неописуемый восторг, что расположило к ней королеву.

Эмма проследовала за Этгивой, которая, держа Герлок за руку, поднималась по узенькой лестнице с низким сводом. Герлок беспечно лепетала, вмиг проникнувшись симпатией к такой нарядной и милой девушке и не особенно представляя, кем является ее новая подружка. Эмма, заметив это, вспомнила, как ее дитя, словно сердцем, сразу определяла, кто ей друг, а кто – враг. И ни разу не ошиблась. Видно, небо наделило ее девочку этим редким даром, и Эмма была рада за нее, от всей души надеясь, что, возможно, это убережет Герлок от тех ошибок, которые так неосмотрительно всю жизнь совершала ее мать.

Герлок казалась веселой и беспечной, но, войдя в покой монастырской опочивальни, которую настоятель услужливо представил почетной гостье, девочка заволновалась, стала спрашивать, где ее Мумма. Успокоилась, лишь завидев няньку.

– Она будет со мной, – не терпящим возражений тоном сказала малышка королеве, так, как обычно любила приказывать всем в Белом Колодце. Эмма была даже смущена, но Этгива только смеялась.

Мумма также держалась запросто, словно недопонимала, к какой высокородной особе попала. Больше почтения отдавала Эмма и, оглядев опочивальню, спросила, где же будут они с девочкой спать. Ей еще трудно было понять, что в аббатстве не принято всем спать скопом, недоуменно пожимала плечами. Но что ее поразило, так это обилие тканей, какие тут же стала доставать из сундуков королева. Ничего подобного в арденнской глуши и представить не могли. У Эммы тоже невольно забилось сердце. Золотой алтабас, узорчатая парча, мягкий бархат, слабо мерцающий шелк. И всевозможные прикрасы – пряжки, фибулы, тесьма, бахрома, меховые горжетки. Дыхание перехватывало от подобного великолепия. Как же долго она была лишена всего этого!

В Эмме опять стало оживать желание быть прекрасной, обворожительной, восхитительной. Невольно развеселилась, разглядывала предоставленное в ее распоряжение богатство. Чувствовала, что для Этгивы все это – просто игра, возможность развлечься. И ничего не имела против. Но все же осмелилась сделать несколько замечаний, стремясь проявить собственный вкус. У Этгивы было явное пристрастие к ярким, кричащим тканям самых немыслимых расцветок и цветосочетаний. Эмма же знала, что ее внешность сама по себе достаточно выразительна, чтобы не переусердствовать в излишней пышности и не затмить свою природную красоту, а лишь подчеркнуть. Поэтому мягко сдерживала пыл королевы, стремясь полагаться на свой вкус. Однако до чего же было упоительно вновь выбирать, наслаждаться, испытывать радостное возбуждение от предоставленного в ее распоряжение. Она стала радостно смеяться, облекая себя в нежно-шафрановый шелк, накидывая на плечи серебристые ткани с ворсом.

Служанки и портнихи так и вились вокруг нее. Этгива следила за всем с видом знатока. Давала советы, к которым Эмма не могла не прислушиваться. Широкие рукава уже не в моде, зато шьют их гораздо длиннее, почти до пальцев, и поверх надевают золотые браслеты. Да и широкий покрой теперь более годится для пожилых матрон, а молодым дамам принято носить более приталенные фасоны, что позволяет подчеркивать грудь, изящество стана, а пояса сейчас положено опускать на бедра и завязывать узлом впереди, немного ниже живота, но так, чтобы непременно спускались длинные концы. Эмма с жадностью вникала во все эти новшества, хотя порой смущалась, когда Этгива приходила в ужас при виде ее огрубевших от работы рук или с интересом разглядывала шрам на ее груди. Но в основном юная королева продолжала беспечно болтать, и вид у нее был словно у девочки, получившей новую куклу.

– Мы с вами произведем фурор, герцогиня. И супругу моему придется считаться, что именно я нашла вас и наследницу Лотарингии.

Наследница же Лотарингии, наевшись сладких булочек и измазавшись кремом, начинала уже дремать. В Арденнах не было принято засиживаться допоздна. Здесь же Эмме даже не позволили самой помыть и уложить спать дочь.

– Бог мой, мадам! Вам надо привыкать, что эта забота отныне ляжет на слуг. Или хотя бы на эту вашу девку. А сейчас вы расскажете мне все-все о себе.

«Все-все» Эмма рассказывать не собиралась. Ограничилась лишь кратким повествованием, как жила в лесу. Этгива начала болтать сама, о себе, о последних интригах. Эмма поневоле прислушивалась. В цветастом потоке речей королевы улавливала то, что могло ее заинтересовать. Выходит, Карл уже во всеуслышание объявил ее своей племянницей, отстаивает права ее дочери на наследство, даже в Лотарингию прибыл именно за этим. На Рождество у них запланирована новая присяга от Ренье, на которой будет присутствовать почти вся лотарингская знать, дабы убедиться о влиянии Каролинга на их земли. К тому же теперь, когда нашлась дочь Ренье, наверное, состоится и обручение Адели с сыном графа Верденского. О, мадам помнит его? Да, конечно, Рикуин – достойный феодал, с которым считаются в Лотарингии. Не менее, чем с сыном Длинной Шеи – Гизельбертом.