Распускающийся можжевельник - Кери Лэйк

Что я, возможно, смогу пройти через ужасную боль потери его дважды.

Я бы не стала. И, возможно, оставаться здесь было ошибкой.

Я потеряла слишком много людей, которых любила, самыми жестокими способами, и потеря Риса, моей любимой Шестерки, на этот раз разрушила бы меня навсегда.

Разве это не путь любви? Это как пламя, великолепный дар природы, который затягивает вас в свое тепло. Чем ближе человек становится, тем больше он жертвует собой, пока не сгорает в этом неумолимом огне, желая оцепенеть, когда он превращается всего лишь в пепел на ветру.

Это мой взгляд на любовь.

И все же, все еще мое мазохистское сердце жаждет этого тепла.

Мои мысли вихрем проносятся в моей голове, и в самой гуще всего начинают всплывать заметки из папиного дневника, высвечивая цифру за моими закрытыми веками.

Шестой — тюремный номер.

Антитело.

Мои глаза распахиваются от мысли. Не мысли, а идеи. Идея, которая может оказаться более осуществимой, чем попытка проникнуть в Шолен и развязать войну с великаном.

Шум эхом доносится из-за моей стены. Крики. Я сажусь на кровати, не сводя глаз с двери передо мной. Моя голова говорит мне бежать и посмотреть, что происходит.

Мое сердце говорит мне, что я не могу смотреть в лицо боли.

Моя голова побеждает, и я спускаю ноги с края кровати, бросаюсь через комнату и распахиваю дверь. Стены смыкаются на мне с обеих сторон, пока я несусь по коридору в большую пещеру. Тела носятся вокруг черной массы в центре комнаты, образуя плотный круг, дальше которого я ничего не вижу. Я сосредотачиваюсь на черных кожаных жилетах, собранных в плотную кучку, и задерживаю дыхание.

Ровный стук молотка в моей груди отсчитывает каждый шаг, пока я проталкиваюсь сквозь небольшую толпу и вижу ноги, кровь, руки, кровь, торс, кровь. Тошнота скручивается у меня в животе, пока я не добираюсь до эпицентра бури и не смотрю вниз на Крэнка, лежащего в густой луже крови. Его собственной. Льющейся из ран в груди и ноге. Остальные стоят вокруг него, словно замороженные, не зная, что делать. Бледный оттенок заливает его лицо, и я инстинктивно падаю на колени, прижимая ладони к его ранам. Его тело холодное, как лед, и я уверена, что смерть на расстоянии одного вдоха.

— Мне нужны тряпки! Мой рот произносит слова, за которыми моя голова даже не начинает поспевать.

— Принесите флягу и одеяло!

Люди двигаются по моей команде, и через несколько секунд передо мной предстает небольшая кучка тряпья и фляга. Ригз накрывает одеялом дрожащее тело Крэнка.

В паузе между нами я смотрю на него, стоящего надо мной.

— Рис?

Над маской-черепом, сбившейся у него на шее, его брови хмурятся, посылая резкий укол в мой живот.

— Я не знаю. Он остался с Триппом.

— Что случилось? Паника душит мой голос.

— На этот раз их было слишком много. С ними были… альфы. Его лицо морщится, и он качает головой.

— Один из охранников застрелил Крэнка.

— Рис был жив … когда ты видела его в последний раз. Он был жив, верно?

— Он был жив.

Хорошо, хорошо, хорошо.

Внутри у меня все сжимается, и дрожащими руками я киваю, прижимая тряпки к ране на ноге Крэнка. На вдохе я осмеливаюсь полить рану водой, чтобы взглянуть на нее, но крови собирается больше так же быстро, как ее смывают.

Я уже знаю, что он умрет. Он потерял слишком много крови, и судя по непрерывному потоку, просачивающемуся на тряпки, пострадало что-то серьезное. Попытка извлечь пулю, вероятно, вскрыла бы вену, и он умер бы от усилий.

Однажды папа привел к нашему порогу мужчину, которого ранили в ногу. Я не думала, что кто-то может умереть от пули там, но папа сказал, что он был ранен в бедренную артерию и его нельзя было спасти. Он даже не пытался, что меня обеспокоило.

Ред опускается на колени рядом со мной, ее губы дрожат от сдерживаемых рыданий.

— Надавите на его раны, — говорю я, бросая ей одну из тряпок. Это не принесет никакой пользы, но, по крайней мере, мы попытаемся.

Она прижимает тряпку к дыре у него на груди, и ее глаза встречаются с моими.

— Ты их уже видела?

Я качаю головой, быстро смаргивая водянистый покров.

— Они были вместе. Они остались в стороне.

— О, Чудак. Наконец она не выдерживает и вкладывает свою руку в толстую ладонь байкера.

— Держись.

Проходит еще три минуты, прежде чем дрожь проходит, его рот приоткрывается, а глаза становятся пустыми.

Безжизненный.

Руки все еще прижимаются к его ранам, я опускаю голову, и в пещере становится тихо. Только потрескивание костра можно услышать сквозь сопение позади меня.

— Он ушел, — говорю я, убирая от него руки.

Крики отражаются от стен, и я вскакиваю на ноги, стоя среди небольшой толпы, которая расступается в центре. Из тени входа в пещеру к нам движутся темные силуэты, и в тот момент, когда они попадают в тусклый свет бра, я вглядываюсь в их лица.

Мужчина, одетый в фирменную черную униформу Легиона, спотыкается, его руки связаны за спиной, лицо окровавлено, но узнаваемо.

Дамиан.

Позади него Трипп резко хлопает солдата по спине, и Дэмиан падает на землю.

Следующий прорыв в темный туннель холодит мою кровь.

Иван Эрикссон.

Я не видела его с той ночи, когда сбежала из Калико, но он выглядит так же. Таким же, каким он предстает в моих кошмарах.

Онемение распространяется по моей груди, и мои легкие запираются. Мой инстинкт — спрятаться. Бежать и прятаться. Каждый мускул предупреждающе дрожит, знакомое дыхание страха пробегает по моему позвоночнику, как это было, когда я была заперта в Calico, вынужденная встретиться с ним в каком-то темном углу квартала S.

Как и у Дамиана, его лицо в крови и синяках, глаз заплыл и закрыт. Несмотря на то, что его руки связаны за спиной, один его вид парализует мои мышцы.

Рис шагает за ним, весь в крови, и одним быстрым ударом по спине отправляет его на землю рядом с Дэмианом.

— Где Крэнк? Спрашивает Трипп, проталкиваясь сквозь толпу к безжизненному телу байкера.

Я двигаюсь вместе с другими телами, стараясь не попадаться Ивану на глаза.

Стоя над Крэнком, Трипп смотрит вниз на своего павшего друга, и его губы снова растягиваются в рычании. Он разворачивается лицом к солдатам Легиона.

— Ты. Я собираюсь тебя, блядь, убить! Бросаясь вперед, его тело захватывает Рис, который удерживает его.

— Отпусти меня! Отпусти меня, блядь!

Пробираясь сквозь толпу тел, я замечаю,