Моя идеальная - Настя Мирная

Снова.

Каждую ночь я прихожу к Северу со страхом, что он вскрыл на хрен вены, потому что в то ебаное утро он почти сделал это. Мы с отцом с трудом вырвали у него горлышко от разбитой бутылки.

Он сказал, что не станет жить без неё. И он не живёт.

Тёмыч превратился в ходячий труп. Жалкое подобие человека. Он не разговаривает. Не ест, пока я не сую ему в руки какую-нибудь жрачку и не приказываю жрать. Блядь, он реально стал зомбаком, который тупо выполняет команды и на этом всё.

Пару раз пытался напоить его, но ничего не помогало. Он напивался так, что просто отрубался, но тогда я хотя бы был спокоен, что он ничего с собой не сделает и будет жить. Пусть я и не уверен, что такое существование можно назвать жизнью.

Сжимая зубы, вынуждаю себя пройти вглубь квартиры.

— Как мне верить? — доносится из спальни севший сип друга.

Замираю на полушаге, потому что впервые за шесть дней слышу его голос. Прислушиваюсь, но других звуков не следует.

— Привет, Тёмыч. — выбиваю с улыбкой, которую приходится натуральным образом выжимать из себя.

Я давно смирился с тем, что он даже не реагирует на моё появление. Как и сегодня. Паркую задницу на кровать рядом с Севером.

Друг так глубоко вдыхает, что его грудная клетка начинает трещать, а потом поворачивается ко мне и хрипло выдыхает:

— Ты веришь, что она умерла?

Ловлю ступор на несколько секунд, изучая его осунувшееся лицо. Впалые щёки, выпирающие скулы, светлая щетина, чёрные круги под глазами.

Блядь, глаза…

Они больше не безжизненные. Пусть и не такие, как раньше, но в них хотя бы нет пустоты и светится огонёк сознания.

— Я верю, что она жива. — сиплю, сканируя его лицо на признаки понимания.

Северов опускает веки, глухо выдыхает и выбивает с хрипом:

— Пока хоть кто-то верит, надежда не угаснет.

Отец говорил мне то же самое, поэтому я и продолжаю так отчаянно цепляться за свою веру. Потому что знаю эту девчонку достаточно, чтобы понимать, что чёрта с два она так просто сдастся.

К тому же между уликами и словами уёбка Должанского есть нихеровая такая нестыковка. Он сказал, что задушил её, но, судя по всему, Настя была за рулём той тачки, пусть и истекая кровью, но она ехала на машине. И не могла просто испариться.

Озвучиваю это другу, но он только качает головой и снова отворачивается.

— Блядь, Артём! — срываюсь, хватая его за плечи и встряхивая. — Верь, блядь! Верь!

— Я верю, Тоха. — отбивает глухо, срывая с себя мои лапы. — Мы должны найти её.

— Пришёл в себя? — спрашиваю севшим от облегчения голосом несколько позже.

— Не уверен. Но, Тох, если она… Блядь… Я не смогу без неё.

— Ты слышал, что я сказал тебе? Она уехала на машине. Сама. Наверняка кто-то подобрал её по дороге и отвёз в больницу. — изо всех сил стараюсь звучать уверенно, но даже мне кажется, что уверенности в моём голосе недостаточно, чтобы даже себя убедить.

— А если эта мразь её забрала? — выпаливает Север, заглядывая мне в глаза.

Отвожу взгляд, потому что, сука, сам об этом каждый день думаю.

Вдох-выдох.

— Мы найдём её. Живой.

* * *

Семь дней…

Семь дней поисков.

Семь дней ночных кошмаров.

Семь дней бессонницы.

Семь дней борьбы.

Семь дней веры.

Я снова на той дороге. Глушу мотор и выползаю на улицу.

— Это бессмысленно, Тоха. — сипло выбивает Север после нескольких часов лесных поисков. — Здесь всё прочесали. Надо искать в другом направлении.

Да, сегодня он поехал со мной, вернувшись, наконец в норму. Относительно. И выглядит, и говорит он всё ещё как ходячий труп, но хотя бы мыслит трезво.

А мне, сука, ещё страшнее становится от того, что если наши поиски не принесут результатов, то у него хватит мозгов выйти, блядь, в окно. Если раньше он тупо овощем был, то хоть не так стрёмно было, а теперь…

— И какие у нас варианты? — бубню растерянно, туша окурок о ствол дерева.

— Эта дорога ведёт на Карелию? — указывает взглядом направление.

Быстро догоняю, к чему он ведёт.

— Больше сотни километров, Север. Если её забрали, то легче было вернуться в Питер, а не везти её хуй знает куда.

Друг с силой сжимает кулаки и выдавливает сквозь зубы:

— Она там.

Не знаю, как, блядь, можно быть в этом уверенным, но уже через несколько часов мы стоим в кабинете моего отца с просьбой расширить поиски на соседнюю область.

— Давайте говорить откровенно, ребята. — рубит отец, как всегда, прямо. — Артём, я рад, что ты смог прийти в себя и не сдаёшься, но я не могу давать тебе ложную надежду. — Север напрягается, а мне, блядь, даже страшно на него смотреть. — Потеря крови была критической. Около двух-трёх литров из тех пяти, что есть в человеке. Если кровь и удалось бы остановить вовремя, то без переливания Настя не протянула бы больше сотни километров. К тому же вряд ли кто-то стал везти истекающую кровью девушку так далеко.

— Пап! — гаркаю я.

Блядь, если он сейчас заберёт и эту надежду, то мой друг тупо покончит с собой. Никогда не понимал, как можно лишать себя жизни, когда кого-то теряешь, но вся соль в том, что Тёмыч просто не сможет жить без неё.

Даже после всего дерьма, что с ним произошло, он не жил нормально, пока не встретил ЕЁ.

Шесть лет назад он спас меня от толпы мудаков. Я был четырнадцатилетним пацаном, которого не столько эти уроды напугали, сколько то, с какой кровожадностью Артём размазывал их по асфальту.

Он же притащил меня домой. Избитого, но благодаря ему, живого. И собирался свалить, но батя настоял, чтобы он остался. Север шарахался каждый раз, когда отец поднимал голос. Это не осталось незамеченным папой, и он выслал нас с мамой из-за стола. Не знаю, о чём они разговаривали, но после этого Тёмыч почти год оставался в нашем доме.

Злой. Скрытный. Вечно хмурый. Агрессивный. Но постепенно принимающий человеческий вид.

Потом он съехал, купил себе хату и долгое время не появлялся, а я всё, сука, ждал, что придёт. Он мне как старший брат стал, хотя и вечно шпынял меня.

В следующий раз мы встретились на отцовский день рождения. Потом на мой. На мамин. Он начал приезжать на все праздники. И пусть он старше меня на четыре года, но со временем эта разница стёрлась, и