Дух любви - Дафна дю Морье

Прочитав эти строчки, Дженифер громко рассмеялась, но самый конец письма заставил ее нахмуриться. «…Дженни, дорогая, бабушка, конечно, преувеличивает, но и я не думаю, что эти встречи можно назвать хорошей идеей. Ведь ты еще так молода, а присмотреть за тобой там некому. Мне бы не хотелось, чтобы ты вступала в какие бы то ни было отношения с этим молодым человеком – строителем лодок или кем-то в этом роде, тем более что он твой кузен».

«Какие же они идиоты, – думала Дженифер, кладя письмо в карман. – Она пишет так, будто строитель лодок то же самое, что водопроводчик. Джон самый умный проектировщик яхт в стране. Да если на то пошло, мы не такие уж близкие родственники. Терпеть не могу; когда люди ни с того ни с сего делают всякие выводы. Это гадко».

Пылая яростью на весь мир, Дженифер спустилась с холма и с удивлением обнаружила, что находится у входа на верфь. Джон стоял в самом ее центре и разговаривал с мастерами. Его одежда была белой от пыли, словно он вывалялся в опилках. Его светлые волосы закрывали правый глаз, одна рука взметнулась вверх, а длинные ноги сплелись самым невероятным образом.

Дженифер была знакома эта поза. Он всегда принимал ее, когда старался что-то объяснить. Но вот он заметил ее. Его рука упала, ноги расплелись, и поспешность, с какой он бросил рабочих, никого бы не обманула, разве что его самого.

– Да… да, – говорил он, – именно об этом я и толкую. – Но когда его уже нельзя было услышать, он взглянул на часы и сказал: – Я понятия не имел, что уже так поздно. Завтра утром мы поговорим об этом.

Рабочие остались на верфи, недоуменно потирая лбы.

Из ворот Джон вышел беспечной походкой и позевывая.

– Это вы, Дженифер? Мне показалось, что вы стоите за воротами, но я не мог хорошенько разглядеть.

– Вы очень заняты?

– Конечно, нет, на сегодня с делами покончено, – солгал он.

– Отлично.

– Чем вы занимались?

– Да так, ничем. У меня плохое настроение. Получила противное письмо от матери.

– Вот как! И о чем же?

– Если хотите, я вам его прочту. Только и говорит что о своем отвратительном муже.

– Бросьте вы об этом думать, Дженифер. По-моему, она его любит.

– После такого человека, как папа?

– Уже четырнадцать лет, как ваш отец умер. Знаю, вам это покажется странным, но ей нельзя запретить привязаться к кому-то еще.

– Джон, вы не понимаете. Столько лет быть женой прекраснейшего человека на свете и под конец связаться с таким напыщенным, привередливым дураком, как Хортон! Это просто не укладывается у меня в голове.

– Конечно, вам этого не понять. Как вы можете судить о ее чувствах? Вероятно, ваша мать была не слишком счастлива с вашим отцом. А этот малый, будь он хоть самым последним дураком, подходит ей, понимает ее. Возможно, она чувствовала себя очень одинокой.

– Одинокой?

– Да, Дженифер, одинокой. Вы постоянно говорите мне, что она не сделала ни малейшей попытки вас понять. А вы пытались понять ее?

– Нет… пожалуй, нет.

– Так чего же вы хотите?

– О, Джон, это ужасно. Может быть, мне надо вернуться в Лондон?

– Не глупите. Слишком поздно, к тому же она счастлива со своим новым мужем.

– Вы действительно думаете, что она не очень ладила с папой?

– Вполне возможно. Я хочу сказать, что, скорее всего, они были преданы друг другу, но не сходились характерами… не знаю, как это объяснить.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Не были необходимы друг другу.

– Хм…

– Наверное, ужасно быть замужем за человеком, если при самой краткой разлуке с ним тебя не тошнит целый день так, что ты не выпускаешь из рук таз.

– По-моему, это не самое приятное занятие и не стоит им злоупотреблять, верно? Лично я, конечно, не знаю, но, если бы я кого-то любил, а меня бросили, тошнить меня бы не стало. Я бы решил, что все в жизни напрасно и бессмысленно, к чему тогда работать, думать. И все же надо идти вперед, что бы ни случилось.

– И вы поступили бы именно так? А я нет. Меня бы сперва стошнило, потом я бы очень разозлилась, переоделась в мужской костюм и записалась в Иностранный легион.

– И вас бы очень быстро разоблачили.

– Нет, никогда – я сильная и совсем плоская, на девушку я не похожа.

– И кто же такое говорит?

– Я говорю.

– Значит, вы чертовски глупы.

– Джон!

– Извините, давайте сменим тему. Прочтите мне письмо вашей матери.

Она прочла ему письмо, но приписку опустила.

– На вашем месте я бы не стал беспокоиться, Дженифер.

– Я и не беспокоюсь. Просто не понимаю, не могу понять. Этот жуткий тип…

– Видимо, она находит его очень привлекательным.

– Вы бы только его видели.

– Некоторые женщины влюбляются в самых чудных мужчин. С пятнами на лице, с гнилыми зубами и дурным запахом.

– Джон, перестаньте, это просто гадко.

– Но так оно и есть. Я думаю, во всех мужчинах есть что-то отталкивающее.

– Должна признаться, что, посмотрев на вас, с этим трудно не согласиться. Откуда эта пыль?

– Не пыль, а опилки.

Дженифер стряхнула их своими проворными руками.

– Джон, мы пойдем в воскресенье на старый корабль?

– Обязательно.

– Там просто здорово, верно?

– Хм…

– Джон, как вы думаете, Джанет Кумбе была счастлива с Томасом?

– Не знаю. По-моему, она была слишком занята Джозефом, чтобы любить кого-нибудь еще.

– А Джозеф, наверное, ни одну из своих жен по-настоящему не любил – он думал только о ней и переживал за сына.

– А ваш отец Кристофер так много думал о вас, что совсем забыл о жене.

– Разве это не ужасно, Джон? Все эти люди любили друг друга, но что-то мешало им до конца понять любимое существо и сделать свою любовь совершенной. Они либо уходили, либо умирали, либо ссорились, либо теряли друг друга. Что-то бьшо с ними неладно. Так или иначе, но они все время были одиноки. Я и в себе ощущаю нечто похожее, мне всегда будет не хватать папы.

– Вы действительно так думаете?

– Да… впрочем, не знаю.

– Вы ведь счастливы в Плине, верно?

– О! Безумно. Я больше никогда из него не уеду.

– Так в чем же дело?

– Не могу объяснить. Какая-то неуверенность в будущем, сомнения, смутный страх.

– Чего же вы боитесь?

– Боюсь страха, какая-то нелепость, правда? Ночью я иногда просыпаюсь с таким чувством, будто передо мной ничего нет – ничего – совсем ничего – пустота и туман. Весь день я смеюсь, делая вид, что ничего не происходит, а на самом деле жажду одного – чувства защищенности.