Одержимость - ХС Долорес

– Я понимаю желание. Но любовь… – Он качает головой.

– Ты сказал, что никогда никого до меня так не желал. – Мой голос полон мольбы. – Разве любовь не может проявляться так же? Разве не могу я помочь тебе ее понять?

– Не уверен, что способен на любовь. – Я вздрагиваю. – Но то, что чувствую к тебе, детка… – он смотрит на меня пронзительными темными глазами, в которых отражается отсвет пламени, – …это нечто большее. Это не какое-то мимолетное неясное чувство. Ты поглотила меня. Ты пробралась мне в мозг и инфицировала все внутри. Ты превратила меня в помешанного. То, что я к тебе испытываю… – Адриан делает паузу, подбирая подходящее слово. – Это не любовь, это одержимость. – Он крепче сжимает руки на моей талии. – Она не отличается терпением. Она не всегда добра. Она эгоистична. И такая же темная и извращенная, как и я сам.

И она не любовь.

– Ты понимаешь меня? – Он смотрит на меня снизу вверх. Умоляя меня. Взывая ко мне. – Скажи, что понимаешь, милая.

На меня находит оцепенение, тихое, немного успокаивающее, которое притупляет боль от его отказа.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Да, я понимаю.

И я действительно понимаю.

Впервые я понимаю лучше, чем он сам, что между нами происходит.

Одержимость.

Но не любовь.

Глава 34

В день выпускного всегда царит суматоха.

Декан Робинс из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление на присутствующих родителей – довольно важных персон, – но еще сильнее стремится впечатлить по-настоящему важных – тех, кто не прилетел.

В этом году он постарался как никогда: толпы профессиональных фотографов и журналистов заняли места для съемки лучших ракурсов. На местных и национальных телеканалах забронирован прайм-тайм для прямых эфиров, а напутственные речи должны произнести такие знаменитые выпускники, как принцесса Испании и олимпийский чемпион с золотой медалью.

За несколько часов до начала церемонии, когда горизонт уже начинает окрашиваться в золотисторозовый, я прохожу мимо двора.

Поляну уже наводнили репортеры, фотографы, охранники и с иголочки одетые ученики, репетирующие свое эффектное дефиле по сцене для получения аттестата.

– Я точно кого-нибудь убью.

Этот визгливый голосок ни с чем не спутаешь. Он принадлежит Софи Адамс, которая захватила в плен возле сцены целую толпу фотографов.

– Что это за ракурс? – рявкает она на одного из операторов, стоящего слева от нее. Она уже в полной боевой раскраске и с прической – идеально уложенными локонами каштановых волос. – Ты что, хочешь, чтобы по всему интернету говорили о том, что у меня двойной подбородок? Между прочим, моя кузина – герцогиня. Ты знал? Так вот, будь добр обращаться со мной как с леди.

Это забавно.

В любой другой день встреча с Софи могла бы знатно подпортить мне настроение, но сегодня ностальгия окрашивает все вокруг в радужные цвета, в том числе и ее отвратительный характер.

Я до сих пор помню, сколько во мне было оптимизма, когда впервые переступила порог этой школы. Мне было четырнадцать, и я была уверена, что наконец-то обрела свое место.

Четыре года спустя могу сказать, что, по большому счету, все, что сделало это место для меня, – значительно поумерило мой оптимизм, только и всего. Лайонсвуд так и не заменил мне дом, как мне того хотелось, но подарил мне кое-что по-настоящему незаменимое.

Вернее, кое-кого.

Как по расписанию, накатывает очередная волна сожаления, и ноги дрожат, будто готовы воспользоваться секундной заминкой, не послушаться команды мозга и увести меня обратно.

Но такое сожаление не новость для меня, я всю неделю пыталась справиться с этими волнами.

И сегодня я точно не собираюсь сдаваться.

Я прошла слишком долгий путь, чтобы отступать сейчас, независимо от того, как громко протестует мое тело.

Так что, тяжело вздохнув, бросаю последний взгляд на кованые ворота, которые забрали у меня ровно столько же, сколько и отдали мне.

И выхожу за них.

* * *

Первая эсэмэска приходит почти сразу, как выхожу из такси, и я чувствую, как сердце уходит в пятки.

Уже?

Раздумываю о том, чтобы сразу удалить сообщение, не читая, потому что в глубине души знаю, что моя решимость висит на волоске и даже безобидное сообщение может столкнуть меня в пропасть.

И все же любопытство одерживает победу, и, разблокировав телефон, я встаю в очередь на досмотр.

«Ты куда пропала? Я проснулся сегодня утром в пустой холодной постели, а ведь засыпал явно не так».

Пальцы дрожат. Должно быть, он только что проснулся, а это значит…

– Мэм? – окликает сотрудник аэропорта, стоящий передо мной. – Ваш паспорт и посадочный талон, пожалуйста.

Подхожу к выходу на посадку, и телефон снова вибрирует.

«Меня чуть не заставили устроить принцессе Испании экскурсию по обновленной школе. Почему ты не придешь и не спасешь меня?»

На мгновение мне хочется рассмеяться, но почти сразу накатывает жуткая депрессия, когда приходит понимание, что это последняя его шутка для меня.

– Через пять минут начинается посадка на рейс четыреста двадцать два до Нью-Йорка… – раздается голос из громкоговорителей.

Тяжело вздохнув, убираю телефон в карман.

Ну вот и все.

К этому времени, должно быть, проснулись уже все выпускники Лайонсвуда – а скорее всего, и вся школа. Уверена, в кафетерии их ждет какой-нибудь изысканный бесплатный завтрак – подарок от щедрого родителя одного из учеников.

Желудок урчит при воспоминании о хрустящих миндальных круассанах и ветчине с копченым чеддером, которыми угощали в прошлом году, но сегодня остаться и перекусить было бы для меня непозволительной роскошью.

Телефон звонит как раз в тот момент, когда объявляют посадку на мой рейс, но я не обращаю на него внимания, хватаю сумку и поднимаюсь с неудобного кресла.

Он звонит снова, когда протягиваю билет, и стюардесса бросает на меня неодобрительный взгляд.

– Простите, – бормочу я, но желудок уже скручивает от догадки.

Он нашел записку.

Ранним утром в четверг самолет полупустой, большинство пассажиров предпочли купить билеты на места в передней части, ближе к выходу, чтобы успеть на стыковочные рейсы.

Но в Нью-Йорке у меня не будет пересадки.

Пока пристегиваюсь ремнем, он звонит снова.

На этот раз собираю нервы в кулак перед грядущей эмоциональной бурей и отвечаю.

Ничего удивительного, что первые его слова:

– Где ты, черт возьми?!

Делаю глубокий вдох.

Только без эмоций.

Не дай ему вывести себя на эмоции.

Я лучше, чем кто-либо, знаю: дай Адриану палец – он оттяпает всю руку.

– Не в школе, – ровно сообщаю ему.

Сдавленный смешок на другом конце линии, как будто