Дом на краю ночи - Кэтрин Бэннер

Мария-Грация вновь оказалась хранительницей секретов острова. За барной стойкой посетители делились с ней своими тайнами: пропущенные выплаты по залогам, иссякнувшие доходы, дети, что мечтают сбежать с острова – совсем как их сверстники в период между войнами.

К фестивалю Мария-Грация знала о трудностях едва ли не каждого жителя Кастелламаре.

Тем временем Мария-Грация вознамерилась решить проблему с кредитом.

– Нам осталось всего ничего до погашения долга, – сказала она Роберту. – Тринадцать месяцев – и мы выплатим все. Три с половиной тысячи евро. Может, обратимся к Джузеппино?

– Ну не знаю. – Роберт не любил просить помощи у младшего сына. – Лучше самим справиться. Лена теперь с нами, а она хваткая. Мы сами все решим.

Но Мария-Грация все равно попросила Джузеппино приехать на Фестиваль святой Агаты.

Туристический сезон был уже на носу, а Тонино потерял все надежды на контракт с гостиницей. Строительные работы были остановлены. Строительство нового корпуса законсервировали, едва начав. Металлический каркас торчал на фоне неба.

В те тревожные дни Кончетта неожиданно для самой себя завела привычку молиться статуэтке святой Агаты с кровоточащим сердцем. Она не понимала, что на нее нашло, просто однажды глянула на статуэтку, собиравшую пыль в холле, и стало ей вдруг обидно – и за бар, и за племянника Энцо, чье заброшенное такси неделями стояло среди артишоков, и за Лену, которой никогда уже не стать доктором.

Опустившись на колени, она зажгла свечку, поставила перед статуэткой и обратилась к святой:

– Я в жизни ни о чем тебя не просила. Не просила вернуть Роберта в войну, не просила покончить с враждой в моей семье, даже за стариков Эспозито не просила, когда их сыновья сгинули за морем. Но сейчас я прошу тебя спасти бар и остров. Уж немало лет минуло с твоего последнего чуда, святая Агата. Ты тогда подарила острову близнецов, рожденных разными матерями, профессорессой Веллой и синьорой Кармелой, а потом вырвала Роберта из морской пучины. Да, ты еще вернула Маддалену домой из Англии и моего Энцо – из Рима. Так вот, я прошу тебя о крошечном чуде, будь уж так добра. Пусть малыш Джузеппино приедет на твой фестиваль и помирится с братом, как мечтает Мария-Грация, и пусть даст Эспозито немножко денег, чтобы бар продержался следующий год. И другие – Валерия и Тонино, и даже мои братья Филиппо и Сантино, пусть они тоже продержатся.

Святая Агата взирала на нее с полки, чуть наклонив голову, ее поднятая рука будто указывала путь. Блики от пламени играли на ее нарисованном лице, придавая ему выражение вселенской печали.

А вслед за Кончеттой и другие завели обыкновение молиться святой Агате, стоявшей на полке в холле у Эспозито. Кто-то вспомнил, что первоначально статуэтка находилась в часовенке около tonnara и что в ее сердце хранится священная реликвия – палец правой руки самой святой Агаты.

Было то правдой или нет, но и вдова Валерия тоже захотела помолиться перед статуэткой. А через несколько дней чудо и в самом деле свершилось – неожиданное и пугающее.

Валерия, которая уже приближалась к своему столетию, попросила святую Агату послать ей двести двадцать евро, дабы заплатить взнос по залогу. Валерия давно уже почти полностью оглохла, а потому разговаривала она очень громко, и посетители в баре отчетливо расслышали каждое ее слово, когда она взывала к святой:

– И pi fauri, signora la santa, двести двадцать, только чтобы заплатить по залогу, потому что, Господь видит, Кармело никак не может найти работу, а у бедной Нунциаты уж так болят колени…

На следующий день та самая болезная Нунциата, внучка Валерии, разбудила полгорода своими воплями. В горшке с базиликом, стоявшем у порога дома ее бабки, она обнаружила скрученные в трубочку купюры. Ровно двести двадцать евро, словно святая считать умела.

– Чудо! Чудо! – загалдели старики в баре, когда счастливая Валерия приковыляла в бар, чтобы вознести благодарственную молитву статуэтке.

А вот Агата-рыбачка была настроена скептически:

– Да все мы слышали, как она тут орала про двести двадцать евро. Да весь город слыхал, наверное, вот и нашлась добрая душа, подкинула ей деньжат.

Но как бы там ни было, к статуэтке в доме Эспозито выстроилась очередь из просителей.

Следующим, кого святая одарила чудом, оказался рыбак Маттео, который даже и не молился статуэтке и вообще, как с негодованием заметила Валерия, еще мальчишкой перестал ходить на мессу. Маттео уже несколько недель торчал на террасе бара целыми днями, потому что у его лодки поломался двигатель, о чем он жаловался каждому, кто был готов его слушать. И вот он обнаружил новенький мотор, аккуратно завернутый в полиэтилен, под навесом у дома своей матери. Кто-то оставил его там ночью. А ведь Маттео действительно с детства не ходил на мессу и ни разу в жизни не преклонял колени перед святой Агатой. А потом чудеса посыпались ворохом: под дверями почти разоренных лавок обнаруживались пачки купюр; во дворах – запчасти для сломанных автомобилей; словно из ниоткуда у домов с прохудившимися крышами возникали стопки новенькой черепицы.

Одни приписывали эти невероятные происшествия святой Агате. Другие, как Агата-рыбачка, склонны были искать чудесам земное объяснение.

– Кто-то знает, – повторяла она, – что кому нужно, и бродит по острову с добрыми намерениями.

– Но у кого на это есть деньги? – вопрошала Кончетта.

Лена прикинула стоимость всех чудес, и сумма вышла преизрядная, ни у кого на острове такой не набралось бы.

– Может, это синьор Арканджело? – предположил кто-то.

И бар содрогнулся от оглушительного хохота.

Но вот самому «Дому на краю ночи» чудо так даровано и не было, тщетно Лена с Кончеттой каждое утро обшаривали весь дом перед открытием бара.

– Рано или поздно все эти финансовые трудности закончатся, – успокаивала Кончетта девушку, после очередных бесплодных поисков впадавшую в уныние. – Вот приедет Джузеппино и даст денег. А Серджо придется проглотить свою гордость.

Но в душе Маддалены уже поселилось сомнение. А что, если трудности не закончатся? А что, если именно этот кризис, а не войны и не землетрясение положит конец «Дому на краю ночи»?

– Ну-ну, не говори так, – успокаивал ее старик Бепе. – Разве ж это кризис. Вот увидишь, к десятому году его след простынет, словно и не было вовсе.