Вечная принцесса - Филиппа Грегори

Я посылаю за Генрихом, он должен услышать это от меня первым. Он приходит, но неохотно. Женские тайны его пугают, и не хочется вступать в комнату, приготовленную для родов. Но это еще не все. Я вижу холодность в его чуть отвернутом в сторону лице, он избегает встречаться со мной взглядом. Однако не время упрекать его в холодности. Сначала надо поговорить. Леди Маргарет оставляет нас вдвоем, прикрывает за собой дверь. Я знаю, что она проследит за тем, чтобы никто не подслушивал. Все и так скоро узнают.

— Супруг мой, я сожалею, у меня печальная новость, — начинаю я.

Он надувает губы, совсем как дитя.

— Я так и понял, когда леди Маргарет явилась за мной.

Обижаться на него глупо. Придется мне справляться за нас обоих.

— Ребенка не будет, — говорю я, словно бросаюсь в воду. — Доктор ошибся. Ребенок был только один, и мы его потеряли. Мое уединение было ошибкой. Завтра я возвращаюсь ко двору.

— Но как же он мог ошибиться в таком деле?

Я легонько пожимаю плечами. Конечно, очень хочется сказать, что мог, потому что он надутый дурак и подлиза, как все те, которыми ты себя окружаешь. Они всегда будут тебе льстить и подпевать и никогда не скажут правды. Но, конечно же, вместо этого я роняю:

— Значит, мог.

— Я буду всеобщим посмешищем! — взрывается он. — Ты просидела здесь целых три месяца, и ради чего?

Я отвечаю не сразу. Бесполезно жалеть, что я замужем за человеком, который больше всего озабочен тем, как он выглядит, и меньше всего думает обо мне.

— Ничего подобного, — твердо говорю я. — Если на то пошло, посмешищем, в первую голову, буду я. Кем надо быть, чтобы не знать, беременна ты или нет! Но, видишь ли, во всем этом есть один плюс: у нас было дитя, и это значит, что будут еще и другие.

— В самом деле? — оживляется он. — Но почему мы потеряли ребенка? Потому что прогневили Господа? Совершили что-то непотребное? Может, это знак Его гнева?

Я закусываю губу, чтобы не повторить тот вопрос, который задал мне мавр: неужто Господь наш так мстителен, что способен сгубить невинное дитя только затем, чтобы наказать его родителей за грех столь мелкий, что они сами не помнят, что его совершили…

— Моя совесть чиста, — уверенно заявляю я.

— Моя — тоже, — быстро говорит он. Слишком быстро.

Но нет, моя совесть не чиста. Этой ночью я стою на коленях перед распятием и молюсь. Не мечтаю об Артуре, не беседую с матушкой, а крепко закрываю глаза и молюсь.

— Господи, это было слово, которое я дала у смертного одра, — медленно, отчетливо говорю я. — Он потребовал, чтобы я дала его. Ради блага Англии. Ради того, чтобы повести королевство и нового короля по пути церкви. Ради того, чтобы защитить Англию от мавров и от греха. Я знаю, что это привело меня к власти и к трону, но я сделала это не ради выгоды, нет. Я сделала это ради Артура, ради Генриха, ради Англии и ради себя. Если это грех, Господи, то дай мне знак. Если я не должна быть ему женой, скажи мне об этом сейчас. Потому что я верю — я поступила правильно тогда и сейчас поступаю правильно. Я верю, что Ты не заберешь у меня сына, чтобы наказать за это. Верю в Твое милосердие.

Я долго, целый час стою на коленях и жду, чтобы мой Бог и Бог моей матушки выказал мне свой гнев. Однако Он этого не делает.

Из этого я делаю вывод, что я права. Артур правильно сделал, что взял с меня слово, я правильно сделала, когда солгала, моя матушка правильно верила в то, что мое призвание — стать королевой Англии, и, что бы там ни случилось, этого ничто не изменит. Аминь.

Леди Маргарет Пол приходит провести со мной последний вечер моего уединения. Она ставит стул с другой стороны камина, в достаточной близости, чтобы можно было поговорить без опаски, что нас подслушают.