Хорошее настроение - Наталья Нестерова

Небо светлело, Карен неотрывно смотрела на дорогу, до пирамидки оставалось минут двадцать езды, а значит, до конца жизни Мардж – немногим более. Но тут Карен выругалась и ударила по тормозам, чтобы не сбить маленькую серую тень, внезапно мелькнувшую впереди. Машина резко остановилась, и Мардж совершенно неожиданно для себя сбросила оцепенение, выдернула из кармана кастет и с размаху врезала отяжелевшим кулаком в висок Карен. Та тут же уткнулась лицом в руль, а Мардж, подавшись вперед, заглушила двигатель. Медлить нельзя. Она вылезла, открыла водительскую дверь и вытащила обмякшее тело. Кажется, жива.

Мардж положила ее у дороги и уже собралась уходить, когда Карен приоткрыла глаза и прошептала:

– А все-таки поезжайте к инопланетянам, Мардж, вдруг помогут.

Мардж сделала несколько шагов. Ее затошнило, она опустилась на колени и застонала.

Потекли долгие минуты, уже рассвело, кто-то мог ее найти… но Мардж не беспокоилась. Жизнь кончалась, и какая разница, каким способом.

Что-то прохладное тронуло ее безвольную руку, она отмахнулась, но открыла глаза и увидела котенка. Серый и полосатый, довольно пыльный и напуганный, но вполне целый на вид. Мардж не думала, как он здесь оказался, просто наблюдала, как зверек деловито лезет к ней на колени и сворачивается клубком.

– О господи.

Она спрятала его под куртку и пошла к машине. Немного помедлила и поехала вперед.

Она свернула с дороги, следуя указателям для туристов. Толпы просителей давно иссякли, и сейчас на много миль вокруг не было ни души. Мардж остановилась совсем близко, вышла, придерживая на груди котенка, надела на плечо сумку с ноутбуком и неторопливо пошла к розовой пирамидке.

Она оказалась гладкой и теплой. Мардж прижалась лбом к поверхности, попыталась высказать желание или хотя бы помолиться. Но получалось только что-то вроде «спасите-помогите», жалкий комариный писк, не достойный внимания.

И тут Мардж разозлилась, пнула розовую стенку и завопила:

– Сволочи проклятые! Мало того что приперлись незваные, правила свои устанавливать, так еще и наврали! Обещали осчастливить, мечту какую-то дурацкую выбрали – ладно. Но почему всем, кроме меня? Я хуже всех, да? Наказанная? Жулики чертовы.

Она вытерла злые слезы и еще раз треснула мокрой ладонью по стене – так, на прощание. Но под рукой поплыло, поверхность потемнела, и пирамидка ее впустила.

Мардж оказалась в полной темноте, стен вокруг больше не было, и она осела на пол, закрыв глаза. Голос, лишенный интонаций, прозвучал в ее голове:

– Чего ты хочешь.

И Мардж с тоской поняла, что в ней осталось слишком мало живого, чтобы считаться человеком.

Ничего не хотела, никого не любила.

Раньше, совсем недавно, ей нравилось множество вещей: красивые платья, удобная обувь, долгие прогулки, хорошая еда.

Ей нравилось смотреть на женщин – ухоженных, умных, утонченных. С матовой кожей и внимательными глазами, с острыми язычками и добрым сердцем. На женщин, которые каждую весну сидят на открытых верандах, раскинув длинные юбки, показывая остроносые башмачки, пьют разноцветные напитки из высоких стаканов. На тех, что щебечут и улыбаются, на тех, что молчат и обманывают, на влюбленных и плачущих.

Ей нравились дети, бегающие по зеленой траве в парке, в белых платьицах и коротких штанишках, совсем еще новенькие люди, переступающие на нетвердых ногах. Они играют большими легкими мячами, подкидывая их маленькими руками – высоко, высоко, до самого неба. Мяч взлетает и на долгое мгновение зависает в воздухе, медленно вращаясь, так, что солнце блестит то на красной его половине, то на синей.

И ей нравились мужчины, такие сильные, смешные, самоуверенные. Умеющие красиво курить. Заботливые или беспечные. Талантливые, решительные, умные. Мужчины с горячими телами, покрытыми любовным по́том, с твердыми членами, с жаркими губами, которые всегда становились ледяными перед наступлением оргазма.

И она так любила пить прохладную воду мелкими глотками.

А сейчас в ней пусто, как в старом пересохшем колодце, не осталось ни желаний, ни инстинктов, даже самосохранение не подавало сигналов. И лишь на самом дне она все-таки разглядела два пустяка, которые ничего не стоили рядом с бессмертной красотой остального мира, но это было все, чего ей хотелось. И Мардж сказала:

– Написать книгу. И котенка.

И для верности потрогала то живое, что пыхтело и возилось под курткой, пытаясь сгрызть тонкими молочными зубами флэшку, которая висела у нее на шее.

Комната с бежевыми стенами казалась самой обыкновенной. Неширокая кровать, застеленная полосатым одеялом; дубовый письменный стол с семью ящиками и стулом; большое потертое кресло, обитое буровато-зеленым гобеленом; в углу узкий темный шкаф с расписными дверцами; пол, собранный из теплых желтых досок. Странно в этой комнате выглядело только окно – круглое, задернутое занавеской в цветочек. Иногда за ним был сад, иногда – берег океана, а сейчас там, на черном-пречерном небе, сияла синяя Земля с рыжими пятнами материков.

Но Мардж не обращала на нее ни малейшего внимания. Она сидела в кресле, поставив на колени ноутбук и пристроив мышку на подлокотник. Серый котенок играл рядышком, сновал вверх и вниз по спинке кресла, вонзая острые коготки в обивку, охотился на длинные пряди ее волос. Но Мардж и его почти не замечала.

Она писала лес, и она уже была лесом. С его ночными воплями и желтыми зрачками из темноты, с толстыми стволами и непроходимыми зарослями. С ручьем, который никогда не спит, всегда бежит и никогда не добегает до цели, журчит и струится, поблескивает в лунном свете белыми камешками на дне. С мягкой черной землей, пахнущей прелью, испещренной следами маленьких и больших животных. С дикими зверями и птицами, рыщущими по своим тайным путям и темным делам.

И с койотом, который крался по остывающей земле, катался в сырых листьях и воровал яйца из гнезда овсянки, свитого в невысоких кустах.

Мардж писала койота, и она уже была койотом.