Евсения - Елена Саринова

— Я скажу.

— Да говори ты!

— В ту ночь, неделю назад, когда вы благополучно сбежали по своей тропке сюда, да, мы с Макарием всегда были в курсе. Потому что, иначе…

— Кир, что было в ту ночь? — подскочила я с кровати.

— Стах вернулся во дворец для специального ритуала, «Омовения под Алой звездой». И я, зная своего брата, зашел его поторопить. И я… там… там были они с Фроной. В постели. Перед самым рассветом.

— Что?!

— У них был роман перед его отъездом за Омегой. И Фрона его ждала. Я не знаю, были ли какие-то обещания с его стороны, но, я видел — она его ждет. А он вернулся назад уже с тобой. И это было всего один раз после того, как ты здесь появилась. Ни до, ни после той ночи и намеков никаких не было, хотя, они, иногда, говорили наедине, но, Стах при этом выглядел всегда… раздраженным, что ли… Евсения…

— Ты говоришь правду, — сглотнула я слюну. А потом, будто, мысленно умерла… или, наоборот, воскресла. И вся прежняя моя жизнь, с моим любимым, вдруг, потеряла всякий смысл. Хотя, «выход» я уже знала… Я его видела. — Макарий.

— Да, висешта Евсения.

— Не называйте меня так… Вы знаете что такое «дриадская пелена»?

— Да. Но, ведь, вы, не совсем дриада? Вы гораздо сильнее ее?

— Значит, и пелена будет надежнее. Это решит ваши проблемы?

— Вполне, — невесело усмехнулся он, а Кир недоуменно на нас глянул:

— Вы о чем сейчас?

— Евсения наложит на Стаха специальное заклятие, которое сотрет его память о ней. Подернет пеленой. И, если он даже вспомнит ее, иногда, то, как смутный образ из прошлого. Не более.

— А все остальное?

— Не переживай, Кир, о своей коронации он не забудет, — глухо отозвалась я. — А вот все, что кроме нее, уже ваша забота.

— Народ, окружение, близкие. Я понял. И это тоже решается, — по-деловому оживился Макарий.

— Как у вас все просто. Но, я надеюсь, вы в курсе, что «дриадская пелена» спадает со смертью того, кто ее наложил?

— Да. Хорошая подстраховка. Но, я бы и без нее вас…

— Да что вы говорите?

— Евсения, вы на меня злитесь? — вдруг, выдохнул Макарий. Но, я уже не помнила, что такое злость…

Дверь в спальню была приоткрыта. И я уверенно толкнула ее, подумав при этом, что если сейчас увижу их вместе, то, наверное, просто сначала нейтрализую ее. Просто, усыплю. А потом уже он…

— Евсения? — сонно прищурился на меня со смятой подушки Стах. — Любимая, но, ведь сюда…

— Сегодня можно, — подошла я к высокой кровати.

— Да? Ну, раз ты так говоришь… Иди ко мне. Мне и вправду, уже давно наплевать. Просто, сам процесс наших ночных вылазок.

— Будто вырываешься на свободу.

— Точно, — свесил он с обеих от меня сторон ноги, крепко обхватив руками. — Ты — холодная.

— Ага, — на долечку замерла я с пальцами над его головой, а потом запустила их в теплые волосы. — Прощай, Стахос Мидвальди.

— Любимая, ты о чем? — дернулся он и поднял на меня глаза. Свои черные тоннели к свету… А потом они закрылись. И мужчина откинулся на спину.

— Прощай, любимый. Тебе повезло больше. А вот я буду помнить тебя всегда, — и занесла над неподвижным телом руку…

ГЛАВА 10

Серая хмарь перед глазами понемногу стянулась в фигуры. Вначале — малопонятные линии и круги. А уже после взгляд сосредоточился на покачивающемся треугольнике. И лишь тогда я поняла, что сейчас лежу. А надо мной — ни что иное как серый в белые полосы полог, весь в рваных круглых подпалинах. А «треугольник» — привязанная за веревочку к его потолочной перекладине тетрадь, раззявившая свое исписанное «нутро». Что же до меня лично, то во рту было крайне сухо, а в голове — странно ветрено… «Такое ощущение, будто это от моего сквозняка тетрадка шелестит и качается», — подтянула я к ушам руки:

— Мои… волосы… где-е? — и, уже подскакивая, зацепила очумелым взглядом мужчину. Незнакомец ответно обмер:

— При-ветствую вас у себя в…

— Ты кто?! Ты что со мной сделал?! Ты кто, сволочь?! — со вмиг захлестнувшей злостью, поперла я на него. — Ты что со мной сотворил?!!

Мужчина попятился от меня, боясь оторвать глаза под очками, и уже из угла, оседая в него, заголосил:

— Ми-ишка!!! Мишка, неси скорей ее камень!

За дверью, откуда-то снизу, послышался звук, сильно смахивающий на взятие с места в карьер. Я зловеще прищурилась:

— Ты кто такой, я тебя спрашиваю?

— Йа теоретический практик, — проблеял мужик, и, вдруг, затряс лохматой головой. — То есть, нет! Практикующий теоретик.

— Да?.. Да, наплевать! Это какая страна? Я где, в Тинарре?

— Нет… в Ладмении.

— Где именно?!

— В Ме-дянске, именно. А-а…

— Пасть свою! В какие игры играешь, сволочь практикующая?! Зачем меня обстриг?! — вновь понесло меня в пылающую стихию. — Как я здесь оказалась?! Ведь зашибу, таракан очкастый!

— Батюшки. Свинец всему живому, — оторвавшись «раскаленными» очами от мужика, развернулась я к двери. — Ну маестра, сотворили монстра, л-лови! — парень вскинул руку, и я тут же инстинктивно словила в свою нечто маленькое и…

— Евся!

— Любоня, ты… — с облегчением выдохнула, и уже шмякаясь на пол, вкусила блаженный покой, накрывший и внезапную злость и меня саму…

— Нет, спасибо. Еще чаю с мятой не надо. И вы сами-то… сядьте, — имея в виду «не мельтешите», кивнула я на ближайший к себе стул, а потом вновь развернулась к бесу.

Присутствующие настороженно замерли. Теоретика резкий переход от «очкастого таракана» к «выканью», тоже, видно, не успокоил:

— Благодарю вас, — скрипнуло кресло в другом конце комнаты.

Да и пожалуйста. И пусть не ждет, что я к нему с извинениями туда поскачу — у самой проблем хватает. И главная из них: хотя бы приблизительно воссоздать, как меня вообще в этот, захламленный облезлой мебелью и склянками дом, занесло… Или кто…

— Ну и вот, — вздохнул, продолжая, Тишок. — Когда вы с этим алантом вернулись обратно, в Адьяну, и ты мне сказала, что уезжаешь, я, конечно, тебя спросил, почему. Но, ответа не дождался. Хотя, ты тогда была еще вменяемая. Это позже началось.

— Что, «это»? — старательно хмурясь, уточнила я.

— Выпады твои из реальности, — пояснил бес, ясности, однако, не добавив. — И до границы мы доехали нормально. Алант нас сопровождал, и все время тебе что-то пытался объяснить… Евся, ты даже это не помнишь?..

Макарий говорил много. Все больше о превратностях судьбы и священном долге Сивермитиса. Но, я его слушала плохо, отстраненно блуждая глазами по ночной