Сокол - Весела Костадинова

Лия захмелела сразу. Мысли начали рваться, голова закружилась.

— Громов… — он сел рядом, и ее голова упала ему на грудь.

— Что?

— Это вообще нормально, влюбиться в психопата?

— Нет. Зато не скучно, — тихо засмеялся он.

58

Утром ее настигла жутчайшая головная боль, как только она решилась открыть глаза. Болел затылок, болели руки, болела нога, боль растекалась по всему телу, и Лия то ли всхлипнула, то ли усмехнулась — что-то такое положение дел в ее жизни начинало становится нормой.

— О, доброе утро, женщина-алкоголик, — услышала над ухом веселый голос.

— Иди на хер… — прохрипела, не открывая глаз, голос её был сухим, как наждачка, горло болело от вчерашних слёз и крика.

— Пей, — Вадим помог ей сесть в кровати, подложил под спину подушку и сразу дал в руки стакан с лекарством. — Что, головка бо-бо, во рту ка-ка?

— Ты издеваешься сейчас?

— А то… когда мне еще выпадет такая возможность? — он, одетый в домашнюю футболку и шорты сел на край кровати, поджав под себя одну ногу. Его кровати, в его комнате.

Где больше не было ни туалетного столика, ни фотографий на нем.

— Ты вчера была в ударе, любимая… надо было давно тебя напить.

Лия положила на лоб руку. Она помнила, как они ехали домой, как он растирал ей руки и ноги, как вливал в нее коньяк, как целовал всю дорогу, не обращая внимания на Артема, который тихо посмеивался, ведя машину. Помнила, но уже довольно смутно, как занес ее в дом и сразу понес в сауну. Уложив на теплую скамейку начал раздевать, не забывая при этом целовать. А когда она вытянулась в блаженном тепле — расслабленная, полузакрыв глаза от пара и алкоголя, — разделся сам: футболка полетела в угол, джинсы — следом, тело его — горячее, сильное — прижалось к ней, руки обняли, губы нашли её снова — жадно, но нежно.

— Боже… — простонала, — мы что…. прямо в сауне?

— Нет, — покачал головой Вадим, — ты была не в той кондиции. Потребовала еще коньяка.

— А ты?

— Желание дамы для меня — закон.

Лия застонала — громче, уткнувшись лицом в подушку, дальнейшие воспоминания были отрывочными, нечёткими, расплывались при попытке уловить их: как она плакала у него на плече — безудержно, годами накопленными слезами; как ругалась матом во всё горло — на него, на себя, на весь мир; как ей стало плохо — от коньяка, от эмоций, от всего; как он заставил её поесть — суп или что-то похожее, держа ложку сам, когда руки её дрожали; а после — поставил капельницу, перенеся в свою комнату — на руках, осторожно, как хрупкую.

— Громов… Я тебя ненавижу… — простонала она в подушку, но в голосе уже не злость — только усталость.

— Не ври, — засмеялся он тихо, ложась рядом, обнимая за талию — крепко, прижимая к себе. — Вчера ты мне другое говорила. Много раз. И очень убедительно.

— Я была в доску пьяная, — пробурчала она, но не отстранилась — прижалась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — продолжал язвить он.

Лия покраснела, стало невыносимо стыдно. Уши начали гореть, захотелось вскочить с кровати и уйти подальше от такого позора.

— Ээээ, нет, милая, — тут же слегка тряхнул ее Вадим, — даже не начинай.

— Что? — буркнула она.

— Свои фишечки. Закрыться в себе. Убежать. Ну напилась ты вчера и что? Ты что, одна такая, думаешь? Тебе напомнить, как я получил пьяный по мордам, а потом еще и задницей ступеньки на лестнице сосчитал? И, между прочим, никто меня по спинке в ту ночь не гладил и бульоном не отпаивал… а хотелось… — вздохнул он, поглаживая ее по спине, шее, голове. И от его движений боль отступала, в голове становилось теплее.

— Девочки видели? — из-под подушки спросила Лия.

— Ну что ты… разве мог я так подорвать твой авторитет? Нес тебя на себе короткими перебежками, а Галя их сказками отвлекала.

— Оооо….

— Лара уже пельмени варить поставила, Лийка. Сейчас принесу, тебе поесть надо. На самом деле, — он стал сильнее разминать шею, — не так много ты вчера и выпила. Тебя разнесло от стресса, голода и усталости. Ты сильно замерзла…. — он замолчал.

— Вадим…

— М?

— Ты бы правда меня…. Там оставил?

— Дура что ли? Нет, конечно. Порка тебе нужна была, и шоковая терапия. Причем давно. Но все ведь у нас такие правильные, Надя, Всеволод…. Деликатные такие. Вот и пришлось самому. И если придется, Лия, устрою снова.

— Я тебе уже не поверю!

— У меня богатая фантазия, — успокоил Вадим. — Лия, — он повернул ее к себе и поцеловал.

— Вадь, у меня… я даже зубы не чистила…

— Я с тобой всю ночь спал, любимая. И ты еще себя в зеркале не видела.

— Твою мать…

— У тебя сотрясение, шишка на затылке, синяк под глазом, вывих ноги — хорошо, что не перелом, снова поврежденное колено, и три засоса на шее от меня.

— Тааак, а фингал откуда?

— Ты не помнишь?

— Адам ударил?

— Нет, — Вадим едва сдерживал хохот, кусая губы. — Пока я за бульоном вчера ходил, ты с криком «хочу плавать!» в бассейн сиганула — голая, между прочим — и о бортик приложилась. Красиво так, ласточкой.

— Да, бля…… — она закрыла лицо ладонями. — Все, больше ничего не говори…. Не хочу знать о своих подвигах.

— А мне понравилось! Надо будет повторить.

— Громов!

— Что, Громова? Разучилась радоваться жизни? Так научу заново. Долго, Лия, — он положил свою голову рядом с ней на подушку, — учиться придется. Но я тебя не брошу, даже не надейся. Можешь побегать, можешь на меня орать, можешь меня отталкивать — я никуда не уйду из твоей жизни, счастье мое.

Она смотрела на него, а горло перехватывало от чувств. К нему. К этому мужчине, с ожогом на шее, с синими глазами, которые она когда-то ненавидела, с его руками, которые умели лечить и умели калечить. Она думала, что больше не умеет любить, что больше не сможет поверить в счастье, но он лежал рядом, а она хотела только одного — обнять его и больше никуда от него не уходить. Жить рядом, воспитывать малышек, которых любила всем сердцем, ложиться к нему в кровать и чувствовать его тепло рядом, слышать его язвительные комментарии и отвечать тем же.

— Вадь… я…. я так боюсь…

— Знаю, — он снова коснулся ее губами, — поэтому каждый день буду тебе говорить: