Наследство Пенмаров - Сьюзан Ховач

Он вышел из себя. Вздрогнув, я понял, что и не представлял, что Хью может выйти из себя. Улыбка исчезла с его лица, вежливое дружелюбие спало, как маска, а в глазах загорелась дикая, неуправляемая ярость Пенмаров. Тогда-то я и увидел настоящего Хью, увидел, какой характер скрывали мягкие черты его матери, об этом характере молча свидетельствовали портреты Пенмаров в галерее. Это был характер искателя приключений, умного, опасного искателя приключений, не знающего угрызений совести.

— Черт тебя побери! — заорал он. Глаза его сверкали. Лицо было красным от гнева. — Черт тебя побери, несчастный святоша! Не смей меня поучать!

— Я и не поучал. Я просто сказал…

— Ты только что сказал мне, какой ты святоша! Ты ведь ничего не знаешь. Нет, даже и не говори мне, как хорошо ты учишься — мне все равно, если ты получишь самые высокие баллы на всех экзаменах, — факт остается фактом: ты ни черта не знаешь о важных вещах. Ты ведь не представляешь себе, каково это, когда тебя, самого умного, самого красивого члена большой семьи, никто не замечает, словно тебя и нет! Если никто не ценит меня в семье, так почему бы мне не проводить время с людьми, которые по-настоящему ценят меня за мои реальные качества? Ханна для тебя, может быть, и «глупая горничная», но для любого, кто хоть что-нибудь понимает в жизни, она — женщина, расположения которой хотел бы добиться любой мужчина, и если хочешь знать, она сказала, что в постели я намного лучше, чем твой любимый братец Уильям!

— Что… что ты… ты хочешь сказать…

— Я так и думал, что ты не догадаешься! Ты, наверное, чрезвычайно обескуражен, узнав, что твой обожаемый Уильям не так совершенен, как ты думал!

— Еще одна ложь о Уильяме, и я…

— Мне всегда хотелось знать, отчего папа так любит своих внебрачных деток. Конечно, тебе он благоволит больше, чем Уильяму, и все же…

Я был настолько поражен, так запутался, что смог выговорить только:

— У папы нет любимчиков.

— Что! — Он скептически уставился на меня, а потом засмеялся. — Прости, правильно ли я тебя расслышал? Ты вправду сказал: «У папы нет любимчиков»? Губошлеп, как тебе удается пребывать в таком неведении, если нам стоило провести всего одну ночь в Алленгейте, чтобы понять, кто его драгоценный мальчик!

Но я только и смог выдавить из себя:

— Неправда. Это неправда.

— Это правда, черт тебя побери! Правда! — К этому времени он был так зол, что едва мог говорить. — Во имя всего святого, ты что думаешь, мы не заметили, что папа всегда разговаривает с тобой за обедом, сидит с тобой на террасе, в кабинете обсуждает историю? Ты что думаешь, Маркус никогда не волновался, что папа оставит все деньги по завещанию тебе? Ты что, не понимаешь, что из-за тебя Филип не приезжает в Пенмаррик? Тебе что, никогда не приходило в голову, что они не ладят не только потому, что для папы любовница оказалась важнее жены, но и потому, что ты для него важнее нас! Как, ты думаешь, мы себя чувствовали, когда нас всем скопом отправили в Алленгейт, в дом, где вы с Уильямом были маленькими хозяевами? Это было так, словно мы, а не вы были незаконнорожденными! Мы ненавидели вас! Всегда ненавидели! Мы и сейчас вас ненавидим! Мариана даже не хотела, чтобы вы присутствовали у нее на свадьбе, позоря нас на людях, да у нее выбора не было! Без толку было объяснять папе, что он не может пригласить своего любимого сыночка на свадьбу дочери. Но позволь мне вот что сказать: когда папа умрет, ты отсюда уберешься, и Уильям вместе с тобой. Нам вас, ублюдков, до конца жизни хватит, и мы вас выкинем отсюда при первой же возможности!

Мне удалось вставить:

— Если ты еще хоть раз назовешь меня ублюдком…

— Ублюдок, — повторил Хью и, как уличный мальчишка, сплюнул мне под ноги.

Я его ударил. Мы дрались до крови. Я был выше него, руки у меня были длиннее, но он был мускулист и вынослив. Мы дрались так яростно, что уже стали задыхаться от изнеможения, и остановились только, когда кто-то распахнул дверь и прервал нас.

Это был Уильям.

— Какого черта здесь делается? — удивленно спросил он. — Я услышал вашу возню из другого конца коридора!

Хью развернулся, ярость его ничуть не уменьшилась.

— Пошел ты… — грязно выругался он. — Пошли вы оба… ублюдки!

Глаза Уильяма расширились, а Хью пролетел мимо него и хлопнул ему в лицо дверью, закрывая ее за собой.

Я медленно опустился на кровать.

— Черт подери! — воскликнул опешивший Уильям. — Что происходит? Никогда не видел Хью таким злым! Что ты ему сказал? Что случилось? Объясни!

Но когда я смог наконец говорить, я произнес лишь:

— Я не поеду на свадьбу.

4

Мы с Уильямом проговорили два часа, но я не передумал.

— Я не поеду, — твердил я. — Мы там не нужны. Они все нас ненавидят, даже Мариана.

— Ерунда! — сказал Уильям. Он уже начинал злиться. — Хью врет, как всегда, и ты это знаешь. Он вышел из себя и напридумывал всяких глупостей. Это неправда.

— Мне все равно, что ты скажешь, — я не поеду!

— Папа разозлится!

— И пусть, — безразлично сказал я. — Но я в Лондон не поеду.

— Но на меня-то ты за что злишься? — с печальным изумлением спросил Уильям. — Ведь не я же затеял эту заваруху!

Но, конечно, я был зол и на него тоже. Я уже давно подозревал, что «кружка пива в дружеской компании» была не единственной целью его вечерних вылазок с Маркусом в ближайшие кабачки, но мне очень хотелось, чтобы это все-таки было именно так, и теперь, получив доказательства его вины, я чувствовал себя так, как будто меня предали. Я словно разделил его слабости и чувствовал себя виноватым и униженным, и ненавидел его за то, что он упал в моих глазах.

— Послушай, старина, — разумно рассуждал он, — тебе не обязательно надолго оставаться в Лондоне. Если ты приедешь на свадьбу и сразу после церемонии уедешь…

— Отстань от меня, — сердито отозвался я. — Незачем сотрясать воздух, потому что я не еду на свадьбу, и ни ты, ни кто-либо другой не заставит меня передумать.

Я сдержал слово. Все уехали в Лондон, а я остался в Пенмаррике. Я даже не ходил в церковь в Зиллане, опасаясь, что мистер Барнуэлл будет разочарован моим поведением, поэтому посещал службы в Сент-Джасте и проводил большую часть времени у себя в комнате или гуляя по пустоши. Тогда-то, предоставленный самому себе, я и начал писать. Поначалу я принялся было за проект, который предложил мне как-то раз папа, и стал писать автобиографию, но, конечно, был еще слишком молод, чтобы взглянуть на свою юность беспристрастно, поэтому убрал рукопись в ящик стола, где она и пролежала двадцать лет. Потом я попробовал писать стихи. Это мне понравилось больше. Долгие часы я сидел перед окном, смотрел на море и пытался уложить свои взволнованные мысли в безупречную словесную форму.