Приют контрабандиста - Евгений Всеволодович Рудашевский

Вихра предложила часть пути преодолеть на машине. Мы с Настей и Гаммером запротестовали. Слишком уж доброе и свежее выдалось утро, чтобы сидеть в пропахшей бензином машине. Нам хотелось скорее попасть в горную библиотеку, но прогуляться по Родопам хотелось не меньше. И только Глеб остался невозмутим. Ни словом, ни жестом не выразил своего отношения к ожидавшей нас прогулке.

Нужная нам вершина едва достигала семисот метров. Вихра сказала, что пешком мы доберёмся до неё часа за два, и вроде как извинилась за не самую внушительную высоту местных гор. Я ответила, что мы привыкли к плоскому калининградскому простору и считаем здешние Родопы громадными. Рассказала Вихре, что луга у Полесска, где живёт моя двоюродная бабушка, вообще лежат ниже уровня моря, и мы заторопились на улицу.

Из-под оградок высовывались сонные и какие-то чахлые собаки. Утомившись от недавней переклички, они теперь явно рассчитывали подремать и провожали нас безучастным взглядом.

К половине седьмого дымка отступила, и округа налилась красками. На садовых грушах проступил багровый румянец – так и подмывало укусить их за упругий бочок. Зазеленела крона старого вяза, засеребрилась гладенькая кора молодой ольхи, а на склонах охраняемой природной территории «Момина скала», где нас ждала горная библиотека, теперь хорошо просматривались и каменистые осыпи, и заросли пышных кустов.

По центру города разбрелись лошади. Они неторопливо цокали по асфальту и рвали жухлую траву за тротуаром, над ними шумели и метались от дерева к дереву воробьи, а люди ещё не появились. На столах единственного в Маджарове ресторанчика стояли тарелки с остатками вчерашней еды, бокалы недопитого вина. Пройдя ресторанчик, мы вскоре повернули налево и очутились в квартале из десятка трёхэтажных панелек, и каждая панелька со своим двориком была самостоятельным мирком с беседками и лабиринтом плодовых кустов.

Мы выбрались на тропу, петлявшую между зарослями ежевики, и наконец пошли на подъём. Путь оказался простым, и я то убегала вперёд, то спускалась обратно. Фотографировала листья, колючки, ягодки, пробовала поймать в кадр юрких птичек и отправляла фотографии маме. Затем переключилась на цветочки. Они тут попадались и красные, и синие, по большей части мне незнакомые, но и такие, которые я знала по нашим калининградским краям, вроде жёлтенькой яснотки.

Я взмокла и пожалела, что не оделась полегче, ведь день только начинался и обещал быть жарким. Ещё и колготки сползали! Приходилось подтягивать их повыше, аж на самую майку. Видя, как я мучаюсь, Настя смеялась, и я успевала её, смеющуюся, сфотографировать. Потом фотографировала бодренькую Вихру в неизменных кроксах, смущённого Гаммера и не слишком довольного моим вниманием Глеба.

Когда тропа пошла круче, я запыхалась и угомонилась. Больше не бегала, не суетилась – ну хоть колготки перестали сползать – и только старалась не отстать от других, а места подступили хвойные, запахло сосной, и воздух стал таким лёгким, ароматным, что хотелось не вдыхать его, а жадно глотать.

С тропы мы выбрались на грунтовую дорогу. Дошли до развилки и обнаружили выцветшие бело-жёлто-белые полоски туристической тропы. На морщинистой коре старого дуба, приколоченные, держались два указателя. Возле выпученных корней лежали жёлуди с мохнатенькими, почти как у каштана, плюсками. Основная дорога уводила налево, где, судя по указателю, была Окопа. Вихра сказала, что это фракийская крепость. Правда, от неё сохранилось немного: каменные ступени, водостоки и основания давно разрушенных стен. Из курганов возле Окопы археологи в своё время выкопали кучу всякой фракийской керамики, парочку железных мечей, наконечников стрел, кое-какие золотые украшения и восемь лошадиных зубов.

– Лошадиных? – переспросила Настя. – Зачем они археологам?

– Не знаю, – рассмеялась Вихра.

Меня больше заинтересовали украшения. Я уточнила, как они выглядели.

– Ну… – Вихра задумалась. – Пуговицы там, золотая проволока, из которой делали кольца.

– А листья? – уточнил Гаммер.

– Листья?.. Может, и листья были.

Настя и Глеб внимательно слушали. Сообразили, к чему мы с Гаммером клоним. В головоломке Смирнова говорилось, что ключ от двери, ведущей к сокровищам, «отыщет тот, кто поднимется к золотым ветвям с золотой листвой». Раньше мы считали «золотые ветви» символом или аллегорией, а теперь допустили, что их нужно толковать буквально. Что, если речь идёт о фракийских украшениях, раскопанных в древнем святилище и перевезённых в какой-нибудь болгарский музей?

«Звучит логично», – кивнул Гаммер, словно прочитав мои мысли.

Путь к горной библиотеке вёл направо, а значит, в противоположную сторону от Окопы, но в головоломке лишь утверждалось, что нужно подняться к «золотым ветвям», увидеть вдалеке «слепые окна чужого мира», затем пойти туда, где «вместо слов останется белый туман», и там, в «лесной земле», найти «тёмную темницу», которая засияет, «как девять солнц». Вероятно, головоломка вела обходным путём, а мы уже узнали точное положение библиотеки и могли не утруждать себя скитаниями от одного ориентира к другому. Хорошо, если так.

В разговоре с Вихрой я даже не заикнулась об «окнах чужого мира», потому что в затылок мне дышал Гаммер со своей паранойей, и мы выдвинулись направо, где нас, если верить указателю, ждал какой-то Каменный гриб.

Тропинка вела утлая, едва намеченная в сухом подлеске. Ещё изредка встречались туристические отметки на обомшелых камнях и трухлявых колодах, потом они пропали. С ними пропала и тропинка. По словам Вихры, та выводила на обзорную скалу и раньше пользовалась популярностью, а в последние годы заглохла и забылась. Маджаровцы подумывали расчистить её, когда обнаружили в Моминой скале библиотеку, но дальше разговоров дело не пошло.

С каждой минутой идти становилось тяжелее. Мы лихо преодолевали открытые участки горного леса и тут же застревали в зарослях шиповника. Благоухание дикой герани сменялось горьким ароматом чемерицы и удушливым запахом преющих листьев. Я потела в колготках и толстовке, и ко мне липли всякие мушки, слепни. Ветки шиповника умудрялись через рукава расцарапать руки. Царапины зудели, я расчёсывала их и боялась отстать от шагавшей впереди Вихры, но подлесок малость поредел и начались каменные уступы. Мы взобрались по ним, и в лицо задул ветер – я поглубже вдохнула приветливый, не отравленный сложными испарениями воздух.

Взглянув на Вихру, я вдруг осознала, что всё это время она шла в коротеньких шортах! На её ногах, словно выкованных из меди, не было ни пятнышка, ни малюсенькой царапины – ничего! Кожа осталась неправдоподобно гладкой и только чуть лоснилась от пота. Рядом с Вихрой я стояла, как потрёпанный заяц перед статуей какой-нибудь греческой нимфы. Ну или фракийской, если у фракийцев вообще были статуи. Настя выглядела не лучше меня. Она умудрилась расцарапать нос, перепачкать пальцы в чём-то липком, и мы вдвоём с одинаковым недоумением смотрели на ноги Вихры. Она заметила наше внимание и улыбнулась, а когда из зарослей вырвались Гаммер с Глебом, позвала идти дальше.

Теперь мы петляли между валунами. Прозревшее солнце припекало, в мокрую спину дул ветер, и я не понимала, холодно мне или жарко. То набрасывала, то снимала капюшон. Заглаживала волосы за уши, подхватывала их крабиком. Они всё равно рассыпа́лись влажными прядями по лицу, и я завидовала Насте, затянувшей волосы в тугой хвост. Я бы тоже затянула, но знала, что хвостик мне не идёт.

В небе показалась птица с заострёнными крыльями и светлым пузом. Она явно выискивала добычу и нами не интересовалась, а я вспомнила, что тут водятся всякие редкие стервятники вроде египетского, и постаралась её сфотографировать. В конце концов, мы ведь отправились в орнитологическую поездку, и я должна была время от времени сбрасывать в семейный чатик подходящие снимки. Вихра сказала, что это пустельга, а египетского стервятника мы, если повезёт, встретим повыше.

– Куда уж выше… – выдохнула я.

Мы выбрались на обзорную скалу. Усыпанная мелким камнеломом, она частично заросла сухими кустиками, но обзору ничто не мешало, и перед нами во всю ширь простёрлась долина Арды с блестящей на солнце речной водой, густыми участками леса и прямоугольниками пашен.