Театр невидимых детей - Марцин Щигельский

меня мыли – просто ненавидел. Некоторые тети были еще ничего, но другие трясли меня, как мешок, а вода всегда оказывалась или слишком холодной, или слишком горячей, да еще мыло то и дело попадало в глаза. Но хуже всего – стричь ногти. Ой, у меня от одной этой мысли прямо все внутри переворачивалось! Хуже всего было в Рыбнике. Все дети после купания садились у стены на длинную деревянную скамейку. Обычно в пижамах или завернутые в полотенца. Приходили две тети Нянечки – они не были воспитательницами, а просто пеленали малышей, которые еще писали в пеленки, убирали, вытирали носы, чистили уши и так далее. Мы должны были сидеть на этой скамейке, вытянув вперед ноги, – а тети Нянечки присаживались на корточки и – раз-два! – подстригали всем ногти, совсем как конвейер на фабрике. У них получалось быстро, но стригли они всегда слишком коротко, иногда даже до крови, и уж во всяком случае больно было надевать ботинки. Закончив с ногами, Нянечки принимались за руки. Тут они были немного осторожнее, но все равно мы боялись до дрожи и орали как ненормальные.

В «Молодом лесу» я очень хотел побыстрее сам научиться стричь ногти. И все время просил, чтобы мне позволили это делать, но только тетя Йола разрешила, хотя, конечно, поначалу очень за мной следила. Я в два счета научился, и теперь горя не знаю.

Все мытье – вместе с чисткой зубов – занимает у нас минут десять. Потом мы идем в спальню, ложимся и, если остается еще немного времени до того момента, когда погасят свет, читаем или болтаем. Сегодня вот второе.

– Мне сестра написала, – говорит Шимек.

– Мне тоже кое-кто написал, – презрительно отвечает Мариуш, но ему никто не верит, потому что он ужасный выдумщик. – Длинное-предлинное письмо!

– И где оно, интересно? – спрашиваю я.

– Хранится на складе.

– На складе? Ну да, как же, как же… – прыскает Мирек. – Вот что мозги твои там хранятся – в это я охотно поверю.

Мы все смеемся, а Мариуш краснеет.

– Я правда получил письмо! Если я говорю, значит, так оно и есть! – обижается он.

– Ну и кто же тебе написал? – интересуется Ежи.

– Мама! – тут же отвечает Мариуш. – И ума[6] тоже!

– В одном конверте – сразу два письма. Целых два! – продолжает Мариуш.

– Твоя мама сидит, – заявляет Зенек, который вечно действует мне на нервы: он непрерывно шмыгает носом и вытирает его рукавом; когда я это вижу, меня начинает мутить.

– Ну и что? В кутузке тоже дают бумагу и ручку, – упирается Мариуш. – А впрочем, моя мама скоро выйдет на свободу и заберет меня отсюда!

Мариуш – самый большой врунишка из всех, кого я видел в жизни, я вам точно говорю! В самом начале, вскоре после того, как я приехал в «Молодой лес», ему удалось просто суперски обвести меня вокруг пальца.

В середине первого класса он поведал мне о Кровавом переходе в Бытоме. Это подземный переход в самом центре города. По словам Мариуша, в нем происходят всякие ужасные вещи, и, если уж туда спустился, не факт, что выйдешь на другой стороне целым и невредимым, особенно если ты ребенок, потому что опаснее всего этот подземный переход именно для детей. Мариуш утверждал, что миллион раз видел собственными глазами, как мать спускается туда с ребенком, а на другой стороне выходит уже одна и вся в слезах. Якобы такое происходит буквально каждый день!

Я поверил ему и ужасно разволновался! На другой день не пошел в школу, а сбежал в этот Бытом. Нашел подземный переход и, хотя действительно очень боялся, встал возле самой лестницы и стал ждать, пока появится какая-нибудь отчаявшаяся мать. Я все спланировал: придумал целую речь, обращенную к такой женщине. И, уходя утром из «Молодого леса», положил в ранец свои любимые игрушки и эту мою коробку из-под чая, потому что был твердо уверен, что больше в детский дом не вернусь! Вот же балда! Но мне было всего семь лет, что с такого возьмешь?

Я ждал-ждал и, разумеется, ничего не дождался, потому что Мариуш всю эту историю о Кровавом переходе просто выдумал. Начало темнеть, так что я вернулся в «Молодой лес» – ну а что мне оставалось? Ох и скандал же был! Мало того что тетя Матильда узнала, что я прогулял школу, так я еще опоздал на обед, и потом меня очень строго наказали – на целую неделю запретили смотреть телевизор! Я тогда ужасно разозлился на Мариуша и с той поры не верю ни одному его слову!

– А мы с Михалом сегодня «полонез» видели, – говорит Шимек.

Я бросаю ему предостерегающий взгляд, чтобы он случайно не проговорился насчет очереди у «Радуги», а то другие тоже начнут туда ходить, а зачем мне конкуренция?

– Да ладно! – Куба отрывается от книжки. – Где?

– На улице, – говорю я быстро. – На Сверчевского.

– Ага, – кивает Шимек. – Суперский. Желтый багама.

– Моя мама купит «полонез», когда выйдет на свободу, – заявляет Мариуш. – И мы будем ездить куда захотим. В Катовице и просто так! Каждый день будем кататься! Так она мне в письме написала.

– Наш? – Куба его не слушает. – Или варшавские номера?

– Варшавские, – отвечает Шимек.

Такие вещи он всегда подмечает и помнит, а как вызовут к доске – катастрофа. Вот я даже не посмотрел на номера этого автомобиля.

– Ясное дело, варшавские, – вздыхает Ежи. – В Варшаве у всех «полонезы».

– Неправда! – пожимает плечами Мирек. – «Полонезов» мало выпустили.

– Если я говорю, значит, так оно и есть! Я был в Варшаве, – заявляет Ежи высокомерно.

Это правда, что он был, – Ежи ездил туда на прошлое Рождество, к папе, у которого новая семья. Мама Ежи умерла, а папа уехал из Бытома в Варшаву и женился на одной женщине, у которой уже были свои дети, так что Ежи ей оказался без надобности. Но папа у Ежи неплохой, приезжает в гости, звонит, если не может приехать, письма пишет. Я его несколько раз видел, Ежи похож на него как две капли воды. Оба рыжие, у обоих оттопыренные красные уши и множество веснушек. Папа Ежи работает на стройке – то есть время от времени работает, когда удается устроиться. Как ни крути, лучше такой папа, чем никакого, и многие Ежи завидуют. На всем нашем этаже только у меня одного нет никаких родственников. В воскресенье, если это родительский день, все сидят как на иголках и ждут, потому что надеются, вдруг кто-нибудь приедет к ним в гости – даже если до сих пор никто никогда не приезжал. Вообще иногда у меня такое впечатление, что все ребята в «Молодом лесу» только и заняты тем, что ждут, и все думают, что они тут временно. Мне, во всяком случае, ждать некого – я и не жду. Когда в июне прошлого года тетя Йола велела написать на листочке, что́ бы мы хотели изменить в нашем детском доме после каникул, все, кроме меня, написали примерно одно и то же – что после каникул они отсюда уже уедут. А я написал, что хочу, чтобы к нам приехал Мирослав Гермашевский, чтобы наш дом назывался не «Государственный детский дом „Молодой лес”», а «Дом имени Мирослава Гермашевского», и еще – чтобы на обед никогда не давали язык. Потом я жалел, что еще что-нибудь не предложил, но тетя Йола застала меня врасплох, так что я с ходу написал самое главное, что сразу пришло в голову.