Приют контрабандиста - Евгений Всеволодович Рудашевский

Какой-никакой асфальт сменился гравийкой, и Вихра снизила скорость, однако после нечитаемого дорожного знака, покрытого пятнами ржавчины и будто изрешечённого пулями, асфальт неожиданно лёг более свежий, и «опель-корса» забухтела бодрее.

Дорога пустовала. Нам лишь изредка встречались узенькие, больше похожие на открытый гроб цыганские повозки с единственной лошадкой в оглоблях. Оглобли и дуга над лошадкой были деревянные, сбруя – обычная, как на картинках в учебнике истории, а колёса – автомобильные, и смотрелось это странно. Загрузив повозку пёстрыми баулами, цыгане и сами набивались в неё по три или четыре человека зараз и свешивали с бортиков ноги. Чёрненькие, обутые в резиновые шлёпки и одетые как попало, они выглядели довольными то ли поездкой, то ли жизнью в целом. Я пугалась, если кто-то смотрел на меня в ответ, но ловила себя на мысли, что не отказалась бы провести с ними денёк: просто пожить рядом, поскитаться по Родопам в их компании.

Заметив на лесной прогалине табор, я навалилась на Настю и подалась к окну. Настя возмутилась, но и сама уставилась на цветастые тюки, повозки без лошадей и шатровую палатку на деревянном каркасе – у нас в таких торгуют фруктами и овощами. Табор вроде бы пустовал, и только на низеньком пригорке у дороги, спрятавшись под леопардовым одеялом, лежали два цыганёнка. Один уснул, другой уткнулся в смартфон.

– И куда он втыкает зарядку? – поинтересовалась Настя.

– Заряжает от солнца, – предположил Гаммер.

– Хорошая жизнь. До́ма нет, кровати нет, а смартфон и солнечная батарея – пожалуйста.

Проехав чуть дальше, мы увидели цыганок. Они стирали одежду в оборудованных источниках – продолговатых деревянных корытах, куда из трубы стекала родниковая вода. На деревьях сушились лоскутные простыни, платки и прочие тряпки. Я гадала, где пропадают и чем заняты мужчины из табора, пыталась вспомнить, какие там слова идут после «Цыгане шумною толпою», а потом Вихру остановил зелёный «лендровер».

Двое вооружённых мужчин попросили нас выбраться из машины, и я увидела на их внедорожнике надпись «Гранична полиция». Они сунулись в багажник «опель-корсы», о чём-то поговорили с Вихрой – я уловила лишь одно знакомое слово: «Талибан», – затем жестами попросили Гаммера и Глеба показать подошвы ботинок. С сомнением взглянув на Настины хайкеры, поинтересовались и её подошвами, а жёлтенькие кроксы Вихры и мои вансы с цветными шнурками проигнорировали.

Когда мы вернулись к машине, я тихонько спросила Вихру:

– У тебя всё хорошо?

– Говорят, у Сенокласа были подозрительные следы, и…

– Нет-нет, я о другом.

– А… ты о папе? Да, всё в порядке, не переживай.

Мы расселись по местам и поехали дальше. Приметив рощицу белоснежных берёз, я вспомнила, что рудник в Маджарове помогали открыть советские рабочие. Они же построили пятиэтажные панельки на въезде в город, а ещё высадили по всему муниципалитету вот такие рощицы. Берёза прижилась, и на подъезде к Сенокласу её было особенно много.

Завидев очередную повозку, Настя протиснулась между передними сиденьями и спросила Вихру о цыганах. Вихра призналась, что знает о них мало. Общалась с ними в школе, но мельком. В её классе сидели семеро болгарских учеников, столько же цыган и восемь турок – школьный автобус собирал их со всей округи. Они никогда по-настоящему не дружили. После уроков болгары шли в столовую, а цыган и турок забирали родные: кого на машинах, кого на повозках, – даже в столовой поболтать не получалось.

Мы въехали в Сеноклас, и Вихра, умолкнув, припарковалась на обочине. Дальше предстояло идти пешком.

Выбравшись из машины, я подумала, что посёлок не такой уж захудалый: нас встретили белёные здания с краснокирпичной оградой, по опрятным дворикам стелился газон и бежали выложенные плиткой тропинки, – но стоило пройти в глубь посёлка, и сразу обнаружилось его полнейшее запустение. По обе стороны от грунтовой дороги попадались обшелушённые дома с просевшей крышей, выбитыми окнами и вываленным на землю скарбом, до того старым, что им не заинтересовались бы и самые бедные из бродяг.

Изредка я замечала приютившихся в тенёчке кур, одинокую спутниковую тарелку «Булсатком», вывешенный вместо утраченной входной двери ковёр. Среди сухих кустов и свалок кирпича выделяла ухоженное плодовое деревце или оборудованные для скота ясли. Самого́ скота поблизости не видела, но понимала, что даже в полуразрушенных хибарках тут по-прежнему живут люди.

Когда впереди обозначилась околица, дома пошли совсем скверные: без одной или нескольких стен, а то и вовсе разваленные до основания. В комнатах с уцелевшими крышами хозяева хранили сено, иногда набивая его под стреху. И вроде бы посёлок был горный, но за руинами домов открывался непривычный для здешних мест простор, лишь в отдалении ограниченный полосами леса и горбами холмов. Ни пашен, ни выгонов я не приметила – только выжженное солнцем разнотравье. К северу от Сенокласа лежало Ивайловградское водохранилище, оно могло бы отчасти оживить пейзаж, однако разглядеть его за холмами и деревьями не удавалось.

Вихра свернула налево. Мы с Настей и Гаммером пошли следом. Глеб за нами не торопился. Шёл будто нехотя и держался поодаль. Миновав парочку развалок, мы увидели на пригорке увешанное цветными тряпками дерево. Послышались голоса, и я догадалась, что мы приближаемся к цыганскому табору.

Вихра сказала, что дальше пойдёт одна, и я расстроилась. Из любопытства прокралась чуточку вперёд, но совсем уж внаглую пойти за ней не решилась. Снизу разглядела, что на пригорке стоят пять или шесть повозок, две палатки вроде той, что мы встретили в лесу, и обустроен открытый очаг, возле которого суетятся большинство цыган. Под деревом с сохнущим бельём притулились два стеллажа. На металлических полках красовалось неразличимое отсюда барахло.

– Думаешь, стеллажи из библиотеки? – спросила я Настю.

– Нет, заказали по каталогу «Леруа»… Ну конечно из библиотеки!

– Плохо.

– Почему?

– А вдруг там что-то спрятано в стойках?

– Сходи посмотри.

Настя толкнула меня в спину. Я увернулась и попыталась толкнуть её в ответ. Мы завозились, по очереди хватая друг друга и вытягивая к пригорку. Заметив, что Вихра возвращается, присмирели.

– Главное, чтобы книги не пошли на растопку, – вздохнул Гаммер.

Судя по всему, не пошли. Вихра сказала, что они лежат в одном из ближайших домов. Завладевший книгами цыган разрешил покопаться в них, но потребовал у Вихры зелёненькую на сто левов. Вихра убедила его взять зелёненькую попроще – на десять.

Когда мы двинулись к указанному дому, я обернулась и увидела, что цыган, с которым торговалась Вихра, спустился на пару шагов с пригорка и смотрит нам вслед, словно ждал нашего появления, а теперь захотел разглядеть нас получше. Если это вообще был тот цыган. Наверное, тот. Прикидывал, не прогадал ли с ценой. Ну или гонял куда более тёмные мысли. Мне стало не по себе, и я поторопилась за Вихрой. Добравшись до нужной развалки, обернулась вновь – цыган пропал.

Мы вошли в пустовавший дверной проём и очутились в единственной уцелевшей комнате. Она была до половины набита слежавшимся и, кажется, отсыревшим сеном. Пахло оно неприятно. Через пробоины в стене проникал солнечный свет, и мы сразу увидели сгруженные в углу книги. Если Смирнов и вкладывал в их расстановку на стеллажах особый смысл, то сейчас думать о ней не приходилось.

Глеб и Вихра остались в дверном проёме, а мы с Гаммером и Настей приблизились к книгам. Действовали молча, не спеша. Потом я вздрогнула – и рванула вперёд. Выхватила один томик. Не обратила внимания на предостерегающий шёпот Гаммера, не обеспокоилась тем, что потревоженная мною стопка упала и книги рассыпались по полу. Опустилась на колени и ладонью погладила обложку. Узнала бы её среди тысячи похожих. Оранжевая, с крохотным всадником и витиеватой буквой «Р» в имени автора, похожей на кнут или готовое к броску лассо.

Это был второй том собрания Майн Рида, изданного «Детгизом» в середине прошлого века. Под обложкой прятался «Оцеола, вождь семинолов», с которого когда-то начались наши блуждания по лабиринту мертвеца. В точности такой! Только без красно-синих карандашных рисунков, экслибриса, утраты в тридцать две страницы и чернильного пятна на развороте. Пролистав книжку, я убедилась, что в ней нет ничего особенного. Обычный