Наша взяла - Полиен Николаевич Яковлев

Надо было видеть, как отчаянно дрались большевики. Надо было видеть этих железных, непоколебимых людей, бросавшихся со штыком на-перевес в гущу хорошо вооруженного и многочисленного противника. Надо было видеть, как, окруженный несколькими конными казаками, красный боец, истекавший кровью, бросался от одного врага к другому, нанося страшные удары прикладом ружья. Надо было видеть, как красный пехотинец сбрасывал с седла своего врага и овладевал его лошадью. Надо было видеть, как стойко умирали большевики под своим красным знаменем, чтобы понять, как крепко верили они в правоту своего дела.

Для Васьки, Павлушки и Фильки наступили тяжелые дни.

Но мальчики не унывали. Общая обстановка военных действий захватывала их. Усидеть в обозе было им не под силу. Они рвались туда, где их отцы ожесточенно дрались с врагами.

Слезы матерей и грозные оклики отцов, прогонявших их с передовых позиций, повторялись все реже и реже. Наши юные герои-большевики как-то незаметно стали неизбежными участниками и крупных сражений, и мелких перестрелок. Правда, в самых страшных кровопролитных рукопашных боях они не участвовали.

— А что, ребята,— говорил товарищам Филька,—а вдруг в рукопашную придется?

— Так что-ж?

-- Пойдем?

Васька задумчиво глядел в даль, как бы видя уже перед собой надвигающиеся колонны врагов, и хмуро отвечал:

— Куда-ж нам... Сшибет. Разве с большим в одиночку справишься?

— Заколют сволочи,— добавлял Павлушка,— а вот насчет перестрелки — это еще кто кого. Бабушка на-двое сказала.

К станции „Тоннельная" стягивались со всех сторон отряды большевиков. Благодаря тому, что Ковтюх со своими бойцами сдерживал наступающих врагов, удалось пробиться к Тоннельной и отрядам с Таманского полуострова. Этим отрядом, вышедшим, главным образом, из города Темрюка, командовал товарищ Сафонов.

Над Тоннельной спустилась ночь.

Обозы беженцев сбились в кучу. Каждый около-своей фуры, которая теперь служила единственным убежищем, поджидал отца, мужа или брата.

— Товарищ, Гришку моего не видал?—спрашивала какая-нибудь женщина пробегавшего мимо фуры бойца.

— Там, в окопе,— и опрашиваемый указывал рукой по направлению к горе, вырисовывавшейся черным силуэтом на ночном южном синем небе.

— А что белые близко?

— Чего там близко. Совсем на голову наседают. Не слышешь, что-ли, как палят?

— А ты сам давно из окопа?

— Сейчас там был. Опять туда.

— Ой, боже мой, боже мой!—причитывала другая.— Моего-то Андрея ранили. Плечо насквозь пулей пробили. Крови-то, крови одной сколько! Что я теперь с ним делать буду? Товарищи, голубчики, куда же я теперь с ним денусь? Хоть бы фельдшера где найти.

— Слышь как палят, Алексевна, а? Ой, не удержатся наши. Порубят нас белые на кусочки.

— Чего воешь? Чего разголосилась, типун тебе на язык!

— Ой, сыночек, не ходи туда, убьют — голосила тут же пожилая женщина, хватаясь руками за сына, рвущегося в бой.

— Да ну, мамаша, бросьте. Как же я тут сидеть буду? Товарищи сражаются, а я под фуру полезу, что-ли?

— Да ведь убьют!

— Эх! — махал руками юноша и, вырываясь из цепких материнских рук, бежал вперед, сзывая товарищей.

— Завели, продали! —бурчал какой-нибудь, неизвестно откуда приставший к отряду, подозрительный тип, быстро оглядывавший фуры в поисках чем-нибудь поживиться.

— Куда ты, товарищ? Чего тебе тут надо? Кто такой?

— А тебе что?

— Как это что? Среди нас этого не полагается. Что мы- банда какая что-ли? Мы за Советскую власть, мы за свободу. Нам таких не надо, иди отсюда к чорту!

Подозрительный тип стушевывался, а потом снова появлялся где-нибудь в окопе и во время жаркого боя вдруг опять начинал свое.

— Завели, продали! Разве нам устоять! Зря только жизнь положим. Сдаваться надо.

Однажды такой тип лег в окопе рядом с Филькиным отцом — Герасимом Пушкаревым.

— Завели, продали — начал было он.

— Кого продали? Кто завел? — спросил Герасим.

— Да нас продали. Лучше сдадимся...

Дальше он не успел сказать ничего, потому что Пушкарев схватил его за шиворот и крикнул:

— А ну, повтори еще!

— Пусти!

— Ага, пусти. Нет, брат, не пущу. Говори — кто продал?

— Да вообще...

— Вообще? На-ж тебе!

И Пушкарев изо всей силы стал бить его по лицу кулаками, приговаривая:

— Панику распускать? А? На товарищей брехать? Сдаваться хочешь? К белым хочешь? Говори, сукин сын, к белым хочешь? Пошел отсюда к чортовой матери!

И отняв у труса винтовку, Пушкарев прогнал его из окопа.

— Чтоб и духу твоего кадетского здесь не было!

Ночь близилась к концу. На востоке чуть светлела заря. Васька разбудил Павлушку.

— Вставай, светает. Идем к Фильке.

Павлушка поднялся.

— Васька, а у тебя много еще патронов?

— Еще 12 штук есть. А у тебя?

— А у меня четырнадцать. Я вчера на улице один поднял. Смотри, наши идут —указал он вдруг на двигающийся по долине отряд с красными знаменами.

— Чего это они? В обход ходили ночью, что-ли?

— Не знаю. Да ты гляди, это и отряд-то не наш. У нас таких и знамен-то не было.

Навстречу приближавшейся колонне помчалось несколько всадников, махавших шапками.

— Эй, Афанасьевна, будила одна женщина другую—гляди, подмога пришла.

— Откуда?

— Не знаю. Гляди сколько наших идет.

— Ура, темрючане идут! — крикнул кто-то.

Это действительно приближался отряд темрючан во главе с Сафоновым.

— Побежим к ним — предложил Васька.

Захватив с собой Фильку, ребята отправились навстречу отряду.

— Нашего полку прибыло — говорил Филька,— теперь кадетов в два счета разобьем.

— Глядите, товарищи, и у них обоз с беженцами не меньше нашего, а то и больше пожалуй.

Пропустив мимо себя Темрюкский отряд, ребята стали разглядывать обоз. Вдруг на седьмой или восьмой фуре, на ящиках с патронами, среди взрослых большевиков, Павлушка увидел Алешку и Ганьку.

— Ребята, глядите — Алешка с Ганькой тут. Эй, Ганька, Алешка! Эй, слышь, здорово!

Обернувшись на крик, Алешка с Ганькой увидели своих друзей и, соскочив с фуры, подбежали к ним.

— И вы, ребята, здесь? —спросил Ганька.

— А то как же. Что-ж мы с белыми останемся что-ли? Мы уже и в перестрелке были.

— Помнишь, Алешка, ты мне два патрона дал?—спросил Васька.

— Помню.