В стране линдвормов - Фрида Нильсон

— Какую, например?

— Башмаки чинить. Или плести корзины — какие, знаешь ли, на рынке продают. Или веники вязать. С сиротами всегда так.

— Да ну? — Мортимер ущипнул себя за подбородок.

— Да без «ну», — сказал я.

Потому что так и есть. Я как-то спросил тётю Тюру: неужели все дети, кого взяли на воспитание, работают как взрослые? И она ответила — да. А почему, спросил я. Тётя Тюра посмотрела на меня так, будто я позволил себе неслыханную наглость, и ответила: «Потому что иначе они никому не нужны».

Мортимер снова ущипнул себя за подбородок и задумался, а потом сказал:

— Ну а если не будет ни башмаков, ни корзинок, ни веников?

— Да ладно. Всегда что-нибудь найдётся.

— Ну и глупо. — И он стал скакать, напевая и бормоча — что именно, мне было не разобрать.

Вдруг Мортимер остановился и показал на что-то пальцем.

— Видел когда-нибудь такую здоровую крысу?

Я обернулся. У сточной канавы сидела и смотрела на нас чёрная зверюга.

— Ну и гадость.

Терпеть не могу крыс. Иногда по ночам я слышал, как они возятся в углах комнатушки, и всегда боялся, что крыса пробежит мне по лицу.

— Она тащится за нами от самой табачной лавки.

— Быть такого не может.

— Нет, может. Я сам видел.

— Крысы не бегают за людьми, — сказал я. — Пошли!

И потянул Мортимера за собой: мимо дома шляпника, мимо молочной лавки, мимо конюшни лошадиного барышника. Вот и река: чёрная блестящая лента, которая вьётся через весь город. Мы перешли по мосту на другой берег. Всё это время крыса бежала за нами. У дровяного склада я остановился и прошипел:

— А ну отстань от нас!

Крыса села на задние лапы и поморгала чёрными, как горошины перца, глазками. Повела носом, словно пыталась обнюхать мои слова, вызнать, настоящей или притворной была моя злость. Я топнул ногой, чтобы прогнать крысу, но она не убежала. Нет, она опустилась на все четыре лапы и приблизилась. При этом крыса улыбалась.

Я попятился, чувствуя, как у меня свело желудок. Неужели я сплю стоя? Крысы же не умеют улыбаться! Несколько отвратительно долгих секунд я рассматривал её, не зная, верить своим глазам или нет. И тут Мортимер шагнул вперёд и пнул крысу! Крыса кубарем прокатилась по булыжникам мостовой и замерла. Откуда ни возьмись по улице загремела телега, гружённая всяким хламом. Я не успел ничего сделать, даже подумать ничего не успел — в одну грохочущую секунду тяжёлое колесо прокатилось по крысе. Возница погнала лошадь дальше, и вскоре телега скрылась из виду.

Мы с Мортимером постояли, глядя на тельце. Потом Мортимер сказал:

— Она мне не понравилась.

Я с трудом сглотнул: во рту у меня пересохло.

— Т-ты видел… То есть, конечно, видел: она нам улыбалась?

Мортимер замотал головой:

— Нет. Хотя вообще-то да. Нам разве не пора идти?

Я снова посмотрел на крысу. Может, встанет, встряхнётся? Вряд ли. Наверное, она умерла.

— Пора, — буркнул я, и мы потащились дальше вдоль дровяного склада. Мне вдруг стало страшно, почему — я и сам не знал. Может, просто испугался, что мы слишком долго там проторчали и теперь не застанем старшего мастера.

— Бегом! — сказал я.

— Бегом! — отозвался Мортимер, и мы пустились бегом, мимо механической мастерской, мимо двора, где прошлой осенью был взрыв, и мимо фабрики, где делают спички. Наконец мы добежали до ворот. Несколько раз мы приходили сюда с Тюрой, и я знал, где работает старший мастер. Еле дыша после бега, я посмотрел на узкое окошко. Свет горит! Значит, мы не опоздали!

Мы помчались через двор. Сколько там было интересного! Во дворе суетились рослые мужчины в рубахах до колен; такие же рослые женщины с закатанными рукавами проносили листы проеденного кислотой серебра. Ни те ни другие не обращали внимания на двух мальчишек-полировщиков, так что приходилось смотреть, куда идёшь, иначе затопчут. В подвальном этаже, где стояли паровые машины, что-то грохотало и стучало, а из помещения, которое называлось шлифовальная, доносился шум. Какой-то мальчик, стоя над двумя деревянными ларями, сортировал лом, и грохот металла поднимался чуть не до потолка.

Мортимер забыл, какая дверь нам нужна, но я помнил: зелёная, на которой ручка сидит криво. Мы оказались в коридоре, справа была дверь конторы. Я постучал.

— Да! — гаркнул старший мастер на весь коридор.

Мы открыли дверь и вошли. В кабинете от пола до самого потолка высились полки, заставленные отполированной посудой. У старшего мастера имелся и рабочий стол, но сейчас хозяин, похоже, уже собирался домой. Он как раз сунул в маленькую сумку коробку для завтрака и флягу. Мы поклонились и выложили из мешка отполированное серебро. Мастер подошёл к окну, где было светлее, и стал осматривать вещи. Иногда он что-то неласково бурчал: Тюра говорила, что он бурчит, чтобы люди не слишком гордились собой. Пока мастер рассматривал каждый край, каждое закругление, я думал о крысе, которая попала под телегу. Может, мы зря не попытались помочь ей? Может, мы могли бы спасти ей жизнь?

Ах, да зачем? Крысой больше, крысой меньше — какая разница! К тому же мне ведь просто померещилось, что она улыбается?

Наконец мастер покончил с осмотром. Мы получили свои двадцать пять эре, снова поклонились и выбежали из конторы. В коридоре мы остановились полюбоваться на монетку. Пламя в потолочной лампе было слабым, монетка казалась почти чёрной, но всё же блестела на моей ладони. Надо же — целых двадцать пять эре! Я даже почувствовал себя приличным человеком, ведь у меня в руках столько денег. Я приличнее любого мужчины, любой женщины, что суетятся во дворе мастерской. Я даже приличнее старшего мастера, хотя у него рабочий стол, наверное, битком набит монетами в двадцать пять эре. Мортимер завистливо смотрел, как я прячу монету в карман.

— Вот бы мне двадцать пять эре!

— Так это же не мои деньги, — сказал я. — Я просто отнесу их домой Тюре, а потом их у меня не будет.

Но мои слова Мортимера не утешили. Он тяжко вздохнул и повесил голову. Я поколебался. Деньги должен был забрать я, потому что именно я обещал принести их домой. Мортимер безалаберный, он легко может потерять монетку. Но когда брат так тяжко вздыхает, как его не пожалеть? В конце концов я сказал:

— Можешь понести её до дома. Если сунешь поглубже в карман, пообещаешь, что будешь её беречь и она никуда не денется. Обещаешь?

— Обещаю! — Мортимер, сияя как солнце, затолкал монету в карман тесных штанов. И мы побежали, всей душой