Разоренный год - Зиновий Самойлович Давыдов

— А-а… — протянул приказчик. — Да, а ты, чай, и считать умеешь?

— И считать умею, дяденька.

— Ан и соврал!

— Нет, правду говорю! — И Воробей в доказательство стукнул себя кулаком в грудь.

— А ну-ка, буду тебя, парень, спрашивать: летели две птицы — две синицы, малые сестрицы; а недалече от причала кукушка куковала. Потом не стало синиц. Сколько же осталось птиц?

— Одна и осталась птица, дяденька, — ответил Воробей. — Кукушка осталась.

— О-о! — поразился приказчик. — Эк ты скор на догадку! Я так думаю, что есть мне расчет взять тебя на баржу. Доплывешь со мной до места. Я-то — ни читать, ни писать, ни счет держать… Не уразумил господь. Так приставлю тебя к харчу. Смечай и записывай, сколь на обе ватаги отпущено пшена на день, сколь соли, хлеба, воблы, а ин раз, в непогоду, и зелена вина. Понял ты, грамотный?

— Понял, дяденька! — обрадовался Воробей. — Как не понять!

— То-то! — сказал назидательно приказчик. — Со мною сыт будешь и не простынешь, под кустом ночуя.

Прошла неделя, и на вторую обе баржи, идя бечевой, против течения, добрались до Ярославля.

Приказчику, которого звали Акимом Аксенычем, очень не хотелось отпускать Воробья. На всякое соображение сам Аким Аксеныч был робок и туг; Воробей же соображал решительно и быстро и притом был грамотеем. За Нерехтой, во время последнего перехода, Аким Аксеныч зазвал Воробья в свой чулан на барже, налил ему из котелка горячего сбитня в кружку и отрезал ломоть белого хлеба. Аким Аксеныч налил сбитня и себе. Попивая сбитень, он потел, тужился и наконец сказал:

— А то остался бы, парень!

— Где, Аким Аксеныч?

— Тут, на баржах.

— Нет, Аким Аксеныч. У нас с Сенькой такой уговор, чтобы вместе.

— A-а… Ну, ежели с Сенькой, то конечно…

Аким Аксеныч налил Воробью еще кружку, вытер мокрый лоб рукавом рубахи и затянул опять сначала:

— На моих харчах будет тебе, парень, жалованья пятак в неделю. Худо ли? Соглашайся!

— Никак нельзя, дяденька Аким Аксеныч. Сенька…

— Сенька, Сенька!.. Эк, несговорчив ты, парень!..

Уже в Ярославле, когда баржи чалились к берегу, Аким Аксеныч снова пристал к Воробью:

— Знаешь что, парень? Я так думаю, что мне есть расчет тебя не отпускать. Пойдем, запру тебя в чулан.

— Не пойду.

— Я так думаю, — соображал Аким Аксеныч, — что есть мне расчет тебя силком запереть в чулане.

— Поздно надумал, Аким Аксеныч.

— Почему так — поздно? — удивился приказчик. — Я так соображаю, что самое время в чулан тебя.

— А я кричать стану. Эвон, Аким Аксеныч, сколько народу на берегу толчется! Сбегутся все: что за причина — парнишка на барже вопит? Я и скажу: добрые люди, я шляхту бить иду, а меня Аким Аксеныч неволит, хочет для своей корысти в чулане запереть.

— Экий ты скорый на соображение: кричать. Конечно, коли станешь кричать… Стой! — спохватился Аким Аксеныч. — Дай подумать! Погоди! A-а… Так-так… Видишь, что надумал я: ежели станешь кричать, ну, народ сбежится, бурлаки, с берега всякая шушера… Думаю, есть мне расчет сказать им, что ты сапоги у меня украл и в Нерехте стрельцу продал. Тебя, конечно, начнут бить. Тут-то я тебя сволоку в чулан — и на замок.

У Воробья, когда он услышал такое, глазенки забегали, и он стал сопеть носом.

— Хватай концы! — крикнул здоровенный бурлачина, управлявшийся на самой барже.

До Воробья донеслось, как шаркнула баржа о высокий берег. Бурлаки на берегу, поймав концы пеньковых канатов, уже крепили их к врытым в землю столбам.

— Ну так как? — не унимался приказчик. — Решайся.

— Ну, и жох же ты, дядя! — выпалил Воробей.

— Кто жох? — И приказчик вытаращил глаза от неожиданности.

— Ты, дядя; прямой ты жох.

— Как ты, парень, можешь так говорить? Постой, дай подумать. Я так соображаю…

Но тут Воробей в своем нагольном тулупчике, как молния, сверкнул перед глазами приказчика. Одним прыжком Воробей очутился на берегу.

— Плохо, дядя, соображаешь! — крикнул с берега Воробей приказчику на прощанье. — Хоть и жох, а на соображение плох!

— Постой, постой, дай подумать! — кричал приказчик, готовый и сам прыгнуть с баржи вслед за Воробьем.

Но Воробей уже затерялся в толпе, среди неисчислимого количества телег, палаток, шалашей и коновязей. Повсюду сновали вооруженные люди, ржали лошади, дымили костры, и над каждым костром был подвешен закопченный котел.

У одного такого костра Воробей и наткнулся на Сеньку.

РАЗБОЙНИКИ

Делать было нечего. Андреян пожурил Воробья за самовольство, за то, что побегом своим нанес обиду Петру Митриеву… И тут же сказал Воробью, чтобы пристал к их возу. Будет Воробей, как и Сенька, помогать Андреяну в кузнице, станут жить все одной семьей и кормиться из одного котла. Вместе и двинутся в Москву, когда время придет, когда воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский поведет туда из Ярославля свои полки.

Спустя несколько дней вся семья перебралась из таборов на посад. На посаде Андреян и развернул свою кузницу — в старом шалаше, у воды, на топком берегу Которости.

Однако работа в кузнице не мешала Воробью и Сеньке поспевать повсюду, все видеть, все слышать и все замечать. Андреян не изнурял своих подручных работой. И мальчишки всюду, где собиралась толпа, уже были тут как тут.

А дни бежали, в лесу созрела ягода, и как-то сразу из-под хвои на земле и опавших в прошлом году листьев дружно полезли грибы. В воскресенье работы в кузнице не было, и Сенька с Воробьем с утра собрались в ближний бор.

Вековой, пахучий и чистый, он высился, казалось, почти до неба, до летучих облаков. Ребята не отдалялись друг от друга, и чуть только один пропадет в кустах, как другой уже кричит ему «ау!»

Проходив с час, Сенька и Воробей набрали полные лукошки боровиков и лисичек, и брать их уже стало больше некуда. Ребята разлеглись в тени на теплой хвое, слушая, как стрекочут на поляне кузнечики и пташка возится в гущине куста.

Вдруг что-то хрустнуло за поляной, словно из пищали выпалило. Сенька так и присел.

— Медведь! — молвил он, замирая. — Ишь, прет, куда ему надо, напролом.

— Так уж и медведь! — откликнулся Воробей. Он лежал с закрытыми глазами, лениво позевывая. — Лось сохатый к водопою пробирается.

— А ты откуда знаешь?.. Ой! — не вскрикнул Сенька, а только губами шевельнул. Он схватил Воробья за локоть: — Гляди!

Воробей открыл глаза, сел и увидел громадного лося с рогами, как лопаты. Животное вышло на поляну, постояло, прислушалось, дернуло рогатой головой и пошло дальше,