Одинокое дерево - Мария Папаянни

в деревню, все переменилось. Пропали подношения, и отец Манолис сказал, что это она их взяла и что я должен их найти, иначе нас ждут великие бедствия. С каждым днем мой гнев рос из-за всего того, что, как я думал, Виолета сделала. Я хотел спасти деревню. Я рассорился с Симосом, потому что он видел все совсем по-другому. Да и остальные мальчишки теперь мне не больно-то доверяют. Я должен был им показать, как много я могу сделать. Я должен был.

Маркос почувствовал, как какая-то тень скользнула позади. Дедушка сел рядом, и Маркос подвинулся дальше, уступая ему побольше места.

– Дедушка, я сплю?

– Иногда мы спим с закрытыми глазами, а иногда – с открытыми. Ну и как, спас деревню?

– Ничего я не спас. Запутался еще больше и не хочу возвращаться. Я тут останусь, с тобой.

Какое-то время они молча смотрели вдаль, и взгляды их терялись за горизонтом.

– Ты прав, дедушка. С высоты видишь весь мир иначе. Он велик, а я чувствую себя совсем маленьким. Я не могу его спасти. Я тебе расскажу. Я пробрался в ее дом. Незадолго до этого я видел, как эти трое уходили, смеясь. Меня разозлила их радость. Когда-то Симос был моим другом. Мы ругались, но по-дружески. А теперь мы столько всего друг другу наговорили и столько всего случилось между нами. Больше ничто не будет, как прежде. Вся деревня изменилась. Я не хочу туда возвращаться. Так вот я вошел в дом Виолеты. Начал обыскивать, а затем наклонился и нашел под кроватью ту коробку. Я все прочел, посмотрел на ее фотографию, и она мне показалась очень…

Маркос запнулся: никак не мог подобрать подходящее слово.

– Очень нормальной, Марко? Таким же человеком, как все? Ты не виноват. Твои весы просто взвесили кое-что неправильно. Помнишь, что я тебе говорил? Иной раз мы забываемся и все начинаем мерить по чужой мерке. И меня деревня считала тронутым, потому что я любил одиночество больше людей. К счастью, твоя бабушка ни дня не судила неверно. Она любила меня, и на ее весах мое счастье перевешивало все остальное. Если бы она шаталась по улицам, сетуя, что муж снова бросил ее одну с оравой ребятишек, то всю бы деревню против меня настроила. Она никогда такого не делала, потому что любила меня. Иной раз я думаю… может, ей даже нравилось то, что я не как все? Нужны и не такие, как все, чтобы мы могли взглянуть на жизнь иначе. Не знаю, Виолета ли взяла подношения. Но думаю все-таки, что ты пошел по ложному пути.

– Дедушка, как целая жизнь может поместиться в одной коробке?

– Не знаю, помещается ли.

– А тебе подошла коробка?

– Как видишь, нет, потому я и сижу сейчас здесь с тобой.

Маркос положил голову ему на колени.

– Спасибо, что тебе никогда не подходил обычный дом. Никто из моих друзей не разговаривает с дедушками так, как мы с тобой. Я был зол, когда ты умер.

– Я говорил, что не уйду, что всегда буду здесь, когда бы тебе ни понадобился. Может, я и не могу надоить тебе сейчас молока, чтобы ты попил, но…

– Так даже лучше. Никогда не любил молоко, которое ты мне давал. Оно пахло противно, и я пил, только чтобы ты надо мной не смеялся.

– Ты растешь, Марко. Поэтому ничто не будет, как прежде. Не деревня изменилась. Ты стал другим. Ты растешь и хочешь большего. Но ты должен вернуться и научиться жить с ними. А когда еще подрастешь и тебе тесно станет здесь, уезжай. Пойми, чего ты на самом деле хочешь.

– Иногда я вспоминаю птицу, которую мы нашли птенцом и кормили изо рта. Я хотел оставить ее себе, а ты сказал, что лучше отпустить ее, чтобы она жила по своей природе. Я тогда тоже на тебя разозлился, дедушка. Почему ты хотел, чтобы она улетела?

– А, наш ястребенок. Я назвал его Маркосом. Редкая была птица. Костяник. Так его называют, потому что он высасывает только костный мозг, а сами кости бросает. Я часто вижу, как он летает высоко в небе.

– Мне кажется, и я его вижу, дедушка, этого другого Маркоса. Ястреба, что высасывает костный мозг, бросая кости белеть на солнце.

– Когда рассветет, Марко, ты должен будешь уйти, твоя мать будет беспокоиться. Хотя я и уверен, что она поймет.

Беды, радости и чудеса

И Георгия поняла. Она снова почувствовала тяжесть на сердце, – как в дни, когда видела, что мать ждет отца, а тот все не приходит. Но теперь у нее и желудок скрутило, и голову сжало тисками. Ни одну беседу не могла она поддержать, будто пришел суховей и сжег все слова. И потому, когда муж спросил, спит уже ребенок или нет, она только качнула головой. И да и нет. Ее муж выбрал «да», хотя постель Маркоса была пуста.

Далеко за полночь она поднялась. По привычке пошла сварить себе кофе, но джезва выпала из рук. Она побежала и зажгла лампадку. «Сделай так, чтобы Маркос скоро вернулся», – взмолилась она, а потом высунула голову в окно, где ночь бушевала и ярилась всеми ветрами, и крикнула:

– Послушай, отец, пришли мне его обратно как можно скорее! И я сдержу обещание, которое дала тебе! Прежде чем наступит лето, я отвезу тебя в твой дом, и сражайся там с ветрами. Только сделай так, чтобы он скорее вернулся домой!

Затем она подняла джезву с пола, сварила кофе, присела у стола и начала отмерять время маленькими глотками, чтобы изгнать ночь из мыслей, чтобы заставить день прийти скорее. И день наступил, потому что так всегда происходит, и тьма ушла, но Георгия спокойнее не стала. «Сделай так, чтобы он вернулся скорее», – шептала она.

Она умолкла, только чтобы приготовить кофе мужу и дождаться, пока тот уйдет. Едва он закрыл за собой дверь, как Георгия бросилась в комнату Маркоса, будто в глубине души верила, что сын вернулся, что чудо случилось. Но постель была по-прежнему пуста. Георгия обняла подушку, присела на край кровати и снова начала ждать.

Как только рассвело, Маркос направился обратно в деревню. Он шел не торопясь. Смотрел, как просыпается день, разглядывал цикламены, растущие вокруг старого камня, и все поднимал взгляд к небесам, выискивая среди парящих птиц