Под крыльцом - Кэти Аппельт

86

А в это время, сидя под крыльцом покосившегося дома, Сабина почувствовала неладное. Утро уже наступило, солнце было высоко в небе, а человек до сих пор не вернулся из леса. Это было странно. Человек всегда покидал дом, едва солнце скрывалось за верхушками деревьев, и возвращался с первыми лучами солнца. За всю жизнь Сабины этот порядок ни разу не нарушался, поэтому она без опаски отправлялась вечером на охоту. Она знала: едва человек покинет дом, можно выйти из-под крыльца на поиски пропитания и вернуться до того, как он придёт из леса. И вот прошло уже много часов с тех пор, как она пришла с охоты, а человека всё не было.

Сабина была бы рада, если б обитатель покосившегося дома никогда не вернулся. Тогда бы она не боялась, что может попасться ему в руки. Но была одна проблема — цепь на шее Рейнджера. Человек был им необходим, потому что он кормил Рейнджера, хоть и не каждый день.

Пока на шее у Рейнджера была цепь, он не мог покинуть дом, не мог охотиться вместе с Сабиной. Она очень старалась помочь ему, приносила мышек и ящериц, и он с благодарностью поедал их. Но этой добычи было слишком мало для такого большого пса.

Что же будет, если человек так и не появится? Что будет с Рейнджером, прикованным цепью к крыльцу?

«Нет, — подумала Сабина, — он обязательно вернётся!»

Она подошла к Рейнджеру, который спал в самом дальнем и тёмном углу, нежно потёрлась о его бок и, свернувшись возле него клубком, тихонько замурлыкала. Рейнджер слегка шевельнулся во сне. Его живот подвело от голода, хотелось пить. Но Сабина была рядом — тёплый, живой клубочек. Её уютное мурлыканье успокаивало его.

Малышка Сабина. Всё, что у него осталось. Он не мог выразить, как она дорога ему, как много она для него значит.

Он проснулся и больше не мог уснуть. Его тоже беспокоило отсутствие Барракуды. Пёс терпеть не мог своего хозяина, но он зависел от человека, который время от времени поил и кормил его. Неужели он обречён умереть от голода и жажды, сидя на цепи возле крыльца? Нет, он не заслужил такой участи.

87

Пак не мог бы сказать, сколько прошло времени с тех пор, как он вылез из холодной солёной воды. День за днём его стремление пересечь ручей и оказаться на том берегу становилось всё сильнее. День за днём голос матери звучал в его ушах: «Обещай! Обещай, что ты вернёшься!»

И каждое утро после завтрака он шёл на берег и часами смотрел на своего врага — быструю воду. Там, на том берегу, остались его сестричка и старый пёс. Даже если у него получится перебраться на тот берег, как ему отыскать их? Куда идти? Ему нужен какой-то знак, чтобы он смог найти к ним дорогу.

Почему же Рейнджер не подаёт голоса? Каждый день Пак задавал себе этот вопрос, на который так и не было ответа. И вот сегодня, когда он сидел возле быстрой воды, ему пришла в голову ужасная мысль.

Почему Рейнджер не подаёт голоса?

Наверное, что-то случилось.

Вот оно! Вот то, что смутно тревожило его всё это время. Только теперь он смог взглянуть правде в глаза. От этой мысли шёрстка у него на спине стала дыбом: ш-ш-ш-ш-ш!

Наверное, что-то случилось.

Это предположение было словно порыв ледяного ветра. Ну конечно! Это было единственное объяснение. Иначе Рейнджер обязательно бы подал голос. Он поднял бы свою большую тяжёлую голову и громко залаял бы или завыл изо всех сил, чтобы маленький серый котёнок и мама-кошка услышали его.

Наверное, что-то случилось.

Солнце уже стояло высоко в небе. Пак смотрел на стремительное течение, на холодную быструю воду. Он должен попасть на тот берег. Должен вернуться к покосившемуся дому. Он снова собрался зашипеть, как вдруг… «Цок-цок-цок-цок!»

Неожиданный звук привлёк его внимание. Он огляделся — никого.

«Цок-цок-цок-цок!»

Пак снова огляделся. Никого. Он взглянул на солнечное пятно на устланной иглами земле. Никакого мелькания теней от пролетающих птиц. Странно…

«Цок-цок-цок-цок!»

Откуда же этот звук? И тут с дуба, что рос возле его норы, дождём посыпалась лузга от желудей. Пак поднял голову и посмотрел вверх.

«Цок-цок-цок-цок!»

Белка! Пак с трудом разглядел среди густой листвы маленького тёмно-рыжего зверька на самой верхушке дуба.

Собственно, ему был виден только пушистый беличий хвост.

Никогда ещё Паку не доводилось видеть, чтобы животное (птицы не в счёт) забиралось так высоко на дерево. Интересно, сколько метров оттуда до земли? Десять? Пятнадцать? Пак с удивлением наблюдал за шустрым зверьком. Белка перескочила на соседнюю ветку, потом на другую. Она смело раскачивалась на тонких концах веток и постоянно двигалась, останавливаясь лишь на секунду, чтобы сбросить вниз шелуху от желудей.

Пак продолжал наблюдать. Белка перескочила с дуба на соседнее дерево, снова пропутешествовала с одной ветки на другую, а потом легко сделала то, что казалось Паку невозможным. Она перепрыгнула через ручей.

Вот это да!

От изумления Пак застыл на месте с открытым ртом.

Оказавшись на том берегу, белка исчезла в тёмной чаще. Ну и ну! Как же он сам не догадался? Он взглянул на свои острые коготки. Ему ведь тоже ничего не стоит влезть на дерево! Для храбрости он тихонько заурчал, выпустил когти и помахал в воздухе передними лапами, потом уселся поудобнее и лизнул правое плечо язычком. А потом снова взглянул туда, где только что была белка, и принялся изучать ветки деревьев — тех, что росли на этом и на том берегу. Тот берег. Туда ему нужно попасть. Очень нужно.

Праматерь тоже знала, куда ей нужно попасть. На волю. Прочь из этого глиняного горшка, который когда-то был подарен маленькой девочке на день рождения. С тех пор прошла тысяча её дней рождения. Целая тысяча лет, проведённых в глиняной тюрьме. Праматерь широко разинула свою ватно-белую пасть и зевнула.

— С-с-с-с-скоро, — прошептала она, — нас-с-с-станет мой час-с-с-с-с!

88

Был уж полдень, когда Барракуда наконец очнулся. Яркие солнечные лучи пробивались через верхушки деревьев и падали ему на лицо. Разлепив веки, Барракуда моргнул и прищурился. За все эти годы он ни разу не выходил из дома среди бела дня. Он не привык к солнечному свету, от которого было больно глазам.

Он потёр лицо. Оно горело как в огне! И руки тоже. Он взглянул на них и поморщился. Руки опухли и были покрыты огромными волдырями. Ничего удивительного: стоило ему потерять сознание на берегу протоки, как москиты облепили его и устроили себе настоящий пир! А потом стало нещадно палить солнце и до красноты сожгло его бледную, непривычную к загару кожу. Барракуда с трудом поднялся и подошёл к протоке.