Асино лето - Тамара Михеева

Раннее утро Ася проспала. Проснулась от нетерпеливого стука в окно.

— Ася! Ну что же это такое?!

— Ой! Я сейчас, Василий Николаевич!

Ни разу в жизни Ася так быстро не одевалась. Ну и Сева! Разбудить не мог! Ведь знал, что ей сегодня надо пораньше!

— Быстрее, быстрее! Ноги в руки!

Василию Николаевичу хорошо так говорить, у него вон какие ноги! И шаги такие, как Асиных двадцать! Она рассердилась и взлетела. Чего уж теперь…

— Догоняйте!

— Ого! — застыл Василий Николаевич и бросился вдогонку. Кубарем скатился под откос, пошлепал по холодной воде, вымок и закоченел. Но не зря торопились — родниковый цветок уже почти весь распустился. Два-три лепестка осталось.

— Скорее! — командовала Ася, будто это не директор лагеря был, а Кукумбер. Длинный Василий Николаевич послушно растянулся на сыром песке, неловко поджав ноги. Вдохнул поглубже и погрузил голову в родник. Ася вспомнила, как игольчато покалывает ледяная вода кожу, и передернула плечами от холода.

Вот минута прошла, две. Ася ждала. Сколько же точно надо в роднике лицо держать? Оказывается, время идет по-разному, когда ты внутри родника и когда снаружи. А спросить она как-то все время забывала.

— Прасковья, — сонно раздалось над ее головой, — странный ты человек: могла бы предупредить, что помощь понадобится…

Горыныч потягивался, повиснув в воздухе.

— Доброе утро, — обрадовалась Ася, — как же ты узнал, что понадобится?

— Севка сказал. Он на тебя настроен, как радиоприемник.

— Ты радио знаешь?!

— Прасковья! Двадцать первый век на дворе!

Ася вспомнила телефон у Сдобной Булочки.

— Ну вот, Севка с тобой… вроде как на одной волне. Чуть его несравненной Прасковье плохо или трудно, он сразу чувствует. Ты разве не замечала?

— Да-а, а в ночь на Ивана Купалу я чуть не погибла, где же он был?

— Здрасте! А кто тебя, Машу-растеряшу, спас-то? Севка сразу почувствовал, что что-то не так, да пока мы добежали, пока нашли, пока я сосну уговорил…

Ася виновато сопела.

— Спасибо, — вздохнула она. — А сейчас они где? Еж с Севой?

— Еж с солнечными зайчиками, как всегда, резвится, а Севу мама не пустила. Наказала за то, что он вчера к вам на костер сбежал. Нам на людских сборищах появляться строго-настрого запрещено, раздавить могут.

— Бедный… — пожалела Ася Севу.

— Маму надо слушаться, — строго сказал Горыныч и покосился на Василия Николаевича. — Пора, наверное.

Он приземлился на торчащую из родника директорскую макушку и бесцеремонно попрыгал по ней.

— Дядя Вася! Хватит!

Фыркнув, Василий Николаевич поднялся и отряхнулся, как собака. Увидев Горыныча, расплылся в улыбке:

— А-а-а, доброе утро! Группа поддержки?

— Здравствуйте. Булькает в легких, пузырится?

— Пожалуй, пузырится.

— Тогда пойдемте, — вздохнул Горыныч и присел Асе на плечо. — Что-то я сегодня невыспатый какой-то…

Первый раз Ася провожала кого-то к Речному царю, а не сама шла. Оказывается, когда ждешь, волнуешься сильнее. Они с Горынычем и на берегу посидели, и по макушкам сосен попрыгали, и в сад слетали — посмотреть на посаженную вчера яблоньку. Неутешительное было зрелище. Ветки у яблоньки опустились, поникли, листья скрутились на кончиках желтой, ломкой бумагой.

— Да-а, — протянул Горыныч.

— Пойдем на берег. Вдруг Василий Николаевич вернулся.

Но он не вернулся. Протрубили подъем, зарядка прошла, пришли на пирс дежурные. Скоро по мурлыканью в животе Ася поняла, что и завтрак уже прошел. «Сашенька, наверное, уже в саду», — подумала Ася. Томительные минуты становились все тяжелее, и все страшнее было за Василия Николаевича. Речной царь взрослых не любит, Василий Николаевич сам говорил.

— Как бы нам еще и дядю Васю выручать не пришлось, — проворчал Горыныч.

— Ты тоже мысли читаешь, как Королевский Уж?

— Нет, — улыбнулся Горыныч, — совпадение. Ой, наконец-то!

Над водой показалась взлохмаченная директорская голова.