ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

- Я иду к брату, - сказал Илья и пошёл. Он шёл и держался за книгу, словно это и был пропуск в ту неведомую страну, в которую он собирался уехать.

- Прощай, - сказал я ему, хотя больше всего на свете не любил слово «прощай». - Прощай, - повторил я, когда фигура Ильи ушла в вечернюю тень.

- Ну, здравствуй,- сказали мне два фосфорных глаза, выглянувшие из темноты пролома.

- Здравствуйте, человек без пары, - сказала мёртвая арка ниши, что чернила черноту подворотни. С площадки спрыгнул фантом, которого я называл Бежевым.

- Здравствуйте, гражданин Галиматов. Пора подвести итог.

Это сказал Холодный. Он стоял за водосточной трубой, такой же длинный и узкий, как эта стекающая с крыши бледноголубая сопля, и скалился искусственными зубами.

Я раскланялся на три стороны:

- Спектакль начинается. Все актёры в сборе. Где же господин режиссёр?

Я спокойно прошёл вперёд к наваленной куче мусора и поставил каблук на вылезшую из матраса пружину. Пружина была родная, и матрас был родной - он знал наперечёт каждое из моих натруженных рёбер, как и я - все его заплаты и прошвы, и помнил все мои сны, которые я рассказывал ему по ночам.

Они стали сходиться: сзади Бежевый, слева Холодный. Из пролома в стене котельной, скособочась, вылезал Задница. С карниза посыпалась крошка, и в сахарном облаке штукатурки на землю сошёл Курилка.

Пружина мягко покачивалась под ногой. Сначала я думал о вечности, потом вспомнил, что в кармане в вощёной бумаге лежит завернутая Натальей котлета. Я её вытащил, пошуршал обёрткой и съел.

- Друзья,- сказал я, облизывая пальцы, -зачем вам я, если честно? Ну зачем?

- Нужен,- услышал я четырёхголосый ответ.

- Как же вы можете со мной что-то сделать, если у меня тринадцатый номер? И не где-нибудь, а там, - я показал пальцем в обиталище Господа Бога, - в Плато, в месте, где рождаются сущности!

- Можем, - ответили мне все четверо.

- Можете, - согласился я. - Но вы же умные... - Я хотел назвать их людьми, но вовремя спохватился. - Вы должны понимать, что плохо будет не одному мне.

- Понимаем,- раздался односложный ответ.

- Так стоит ли тогда рисковать?

- Стоит.

- Вы уверены? - Я нарочно играл в вопросы. Не то чтобы оттягивал время, просто интересно было узнать уровень их разумности.

- Платформа, - сказал Курилка. - С ней сегодня покончено.

- Покончено, - повторили один за другим три его компаньона.

Я вздрогнул и не поверил.

- Врёте! - сказал я зло.

«Врут!» - в голове, как бомба, разорвался мысленный крик.

Мне стало весело и не страшно.

- Врёте, - повторил я отчаянно и, поддев ногой отцепившуюся от матраса пружину, швырнул её в Курилкину рожу.

- Ой! - вскрикнул он совсем по-людски и схватился за расквашенную губу.

«Спешу на помощь. Держись!» - кричала мне беззвучно платформа.

«Ты где?»

«Пролетаю станцию Колокольцево».

«Это днем-то? Ты спятила. Что подумают люди?»

«Дурак!»

Я прикинул расстояние от Колокольцево до места, где меня собирались казнить.

«Не успеешь».

«Тяни время».

- Послушайте, господа. А имеется ли у вас документ, подтверждающий ваше право на лишение меня жизни?

- Имеется.

Задница достал бумагу и предъявил мне. Со ссылкой на пункт 105-й договора от 1 апреля за упорное нежелание подчиняться общепринятому закону парности гражданин А. Ф. Галиматов приговаривался к полнейшей деструкции.

Приговор обжалованию не подлежал. Внизу, как бикфордов шнур, извивалась чья-то важная подпись и лиловела дьяволова печать.

«Пролетаю станцию Жмурки».

«Не успеет».

И тут я вспомнил, что за кирпичным забором с аурой из колючей проволоки находится милицейская школа.

- Милиция! - заорал я что было сил.- Здесь человека убивают!

Чётники на мой крик не прореагировали никак. Не кинулись затыкать мне рот, не замахали руками. А Задница показал пальцем на стену и сказал:

- Плюньте туда, Галиматов. Не стесняйтесь, плюйте.

Я плюнул. Мой тяжёлый плевок, пролетев полтора метра, неожиданно расплющился в воздухе и стал стекать по невидимой вертикали, отделявшей меня от стены.

- Так же и звук. Кричите не кричите, никто вас там не услышит. Ни один мент.

Я посмотрел на небо. Оно еле дышало, и с него не спускалось ни одной спасительной паутинки. Умирать не хотелось. Я не любил умирать. Я любил жизнь, женские ножки, особенно выше колен, свободу, небо в дождичек или в вёдро, землю без пограничных столбов. Любил попить-погулять, любил Пушкина и Баркова, любил «Москву - Петушки» и «Николая Николаевича», много чего любил. Я знал, стоит мне умереть, и их без меня не будет. Не меня отнимут от них - всё ото всех отнимут. Я - заклёпка на теле мира. Я держу этот мир живым. Я затыкаю пальцем дыру, через которую утекает жизнь, - в этом моё назначение. Пусть я плох, беден, болящ. Пусть я урод и вор, и член мой тёмен от блуда. Пусть. Но я вас люблю, и я не хочу умирать.

- А зачем тебе умирать? - услышал я голос с неба.

Это не был голос её и не был голос Его. Это был другой голос.

- Тебе надо жить.

- Да. - Ноги мои устали. Я сел прямо на мусор, на свой убитый матрас, весь в бурых пятнах и стрелах от раздавленных кровопийц-клопов, сидел и тупо смотрел на мир, который из-за меня не погибнет.

«Плато. Место, где рождаются сущности. Оттуда - сюда, и никогда обратно».

- Да.

13. Приключения в мёртвом царстве

Курилка уже пропал в зыбкой воздушной мандорле, куда затягивались один за одним мои несостоявшиеся палачи. Каждый раз меня обдавало мёртвым подвальным запахом, каждый раз я обводил языком нёбо, счищая ядовитый налёт. Пропали Бежевый и Холодный, оба, втянув головы в плечи и уворачивая от удара гузно. Теперь Курилка. На поверхности оставался Задница.

И вдруг словно невидимая пружина выскочила из невидимого матраса, чтобы поднять меня и метнуть в бой. Мысль липкая, как репей, пристала к изнанке черепа.

«Тебе всегда везло, Галиматов. Ты даже триппером ни разу не заразился, хотя в половом вопросе отличался абсолютным невоздержанием. Про мандавошек ты знаешь только из анекдотов. А