Превращение - Эмили Уитмен

Мама удивлённо посмотрела на меня.

– На того человека? Конечно нет.

Успокаивая меня, она положила ласт на моё колено.

Я стряхнул его.

– Нет! На моего отца. Я не похож на него.

Она отпрянула как от удара.

У края воды тоскливо и заунывно кричала полярная гагара. Я пожалел о сказанном. Зачем я позволил этим словам вырваться? Лучше бы отшутился с Мойрой и сделал вид, что это неважно.

Теперь было поздно. Мама очень медленно кивнула.

– Пришло время узнать правду, – сказала она.

Глава 10

Как все остальные

Мама смотрела на волны. Меня постигло ощущение приближающейся бури от этой истории. Голос мамы стал звучать незнакомо.

– Некоторые считают, что обличье длинноногих существует только для особых обрядов. А в нынешнюю эпоху лодок и самолётов мы должны быть осторожнее и скрываться ещё лучше. Но мне всегда нравилось быть длинноногой. Когда я была моложе, я сбегала, сбрасывала шкуру и часами танцевала. Однажды ночью я заснула на берегу, укутавшись водорослями. Вдруг я почувствовала пристальный взгляд и открыла глаза. Передо мной стоял человек – мужчина. Он был очень красив.

– Ты убежала? – спросил я. Ведь все знают, что надо делать в такой ситуации: схватить шкуру и бежать или уплывать.

Она отрицательно покачала головой.

– Это была светлая ночь, озарённая сиянием Луны. Мне не было страшно.

– Его лицо было покрыто шерстью?

– Нет, оно было гладкое, а волосы на голове – золотые, как солнце.

Я подтянул колени к груди.

– А руки у него были… тонкие?

– Тонкие? Они были очень мощными, и при их виде у меня перехватило дыхание, – она водила ластом по гальке, словно чертила круг. – По его настоянию я накинула на себя его куртку, и мы разговаривали, пока Луна не опустилась за горизонт. Когда он ушёл, я достала из укромного места свою шкуру и поплыла домой, думая, что больше никогда не увижу его. Но, вернувшись туда следующей ночью, я встретила его вновь. А потом следующей ночью, и следующей.

Вскоре мы начали плавать вместе. Я даже перестала прятать шкуру. С ним мне хотелось быть только длинноногой. Каждую ночь я стала задерживаться всё дольше, а однажды утром не вернулась совсем.

Он построил для нас то, что они называют домом, как бы пещеру из дерева. Каждый день он отправлялся на лодке рыбачить, а вечером возвращался ко мне. Он смастерил деревянный сундук для хранения моей шкуры. Время от времени он просил меня превращаться, и мы плавали вместе – шелки и человек, но со временем я перестала доставать шкуру из сундука.

– Ты не плавала? – спросил я.

– Плавала в длинноногом обличье недалеко от дома. Мне не хотелось заплывать далеко.

Я покачал головой, не веря. Зачем кому-то плавать с ногами, если есть выбор?!

– А потом я забеременела. Пока ты рос у меня в животе, мы пели тебе мои песни моря и его песни суши. Он смастерил колыбель в форме лодки. Мы были счастливы.

Однако по утрам, когда его лодка скрывалась вдали, волны начинали звать меня так сильно, как никогда прежде. Я плавала с утра до ночи, забыв обо всём другом, пока однажды вдруг не почувствовала: маленький шелки нуждается в глубоководных морских ритмах. Чтобы с тобой ничего не случилось, мне была нужна моя шкура.

Я вернулась домой, открыла сундук… – Её голос дрожал. Она замолчала и глубоко вдохнула: – Моя пятнистая серая шкура, мой путь в море, – она пропала.

– Нет! – воскликнул я.

Но мама кивнула.

– В ту ночь, когда он пришёл домой, я подбежала к нему и спросила о шкуре. Он посмотрел на меня, ничуть не удивившись, и произнёс: «Но ведь она тебе больше не нужна, разве не так?»

Моё сердце разбилось. Ох, я помнила предостережения древних песен, но думала, что он другой. Какой же я была глупой! Он был таким же, как и все они. Он украл мою шкуру, чтобы я не смогла уплыть. А после твоего рождения он украл бы точно так же и твою шкуру! И тогда ты застрял бы на суше навечно и никогда не осознал бы, что ты – шелки.

Маму передёрнуло. Её страх передался мне, пробежал у меня по спине, и меня тоже передёрнуло.

Она заговорила быстрее:

– Ради тебя я притворилась, что согласна с ним. Но его объятия стали ощущаться иначе – они стали сетями, тянувшими меня вниз.

В ту ночь я не спала. Утром, как только он ушёл, перерыла весь дом: перевернула ящики, снимала половицы, залезала между стропилами. К вечеру я всё прибрала и притворилась улыбчивой и весёлой. Изо дня в день я искала. Ты пинался у меня в животе, словно хотел сказать: «Поторопись!»

В конце концов я догадалась отодвинуть в сторону каменную плиту крыльца. Под ней в небольшой грязной яме лежала моя шкура.

Я со всех ног бросилась на берег, насколько мне позволял мой огромный круглый живот. Потом, присев у воды, попыталась натянуть шкуру. Какой она была тесной! Я выдохнула из лёгких весь воздух, втиснулась в неё – и вновь увидела мир своими морскими глазами. Я бросилась в воду.

Моё сердце колотилось.

– Ты ушла, чтобы я стал шелки, – произнёс я, пытаясь переварить услышанное.

– Ты и есть шелки. Однажды у тебя появится шкура и ты сможешь нырять глубоко и свободно.

– Но… – я не хотел произносить этого, – существуют ли такие?.. Такие?..

Её голос стал жёстче и настойчивее:

– Такое случается. Иногда ребёнок рождается человеком и остаётся на берегу с родственниками-людьми. Но я знала, что ты родишься шелки. Я и сейчас это чувствую. Это твоя природа, Аран. И твоя судьба.

Она была так уверена! Однако…

– У меня один глаз голубой, – сказал я.

– А другой – карий.

– В волосах есть светлые пряди.

Она свирепо посмотрела на меня:

– Ты не нуждаешься в пресной воде, так ведь? А люди без неё не могут. И ты никогда не мёрзнешь. Вот тебе и доказательства.

– Они мёрзнут?

Впервые с того момента, как я узнал правду, она улыбнулась:

– С чего бы им тогда носить нелепую одежду?

Одежда – так называлась их обвислая верхняя кожа.

Моих ног коснулась вода, и я посмотрел вниз. Теперь они выглядели иначе. Всё моё тело выглядело иначе.

Я поднял камень и швырнул его в воду.

* * *

Когда вокруг нас сгустилась ночь, мама положила голову на камни. Я растянулся на берегу чуть поодаль. Я был признателен маме за то, что мы остались ночевать здесь, вдали от клана. Прилив закончился, и начался отлив…