Королева Камилла - Сью Таунсенд

Камилла, герцогиня Корнуэльская, стояла на заднем крыльце дома номер шестнадцать по переулку Адеборо с дешевой сигаретой в зубах. На табличке с названием переулка пять металлических букв давно отвалились, и теперь можно было прочесть: «Переулок АД». Был прохладный вечер, конец лета. Она то и дело поглядывала на мужа, Чарльза, принца Уэльского, который бренчал посудой в красном тазу, под влиянием минуты купленном утром в магазине «Все за фунт». Дома Чарльз гордо предъявил таз Камилле, словно драгоценную реликвию, вывезенную из разоренного города.

Глядя, как Чарльз драит доултоновский соусник, Камилла подумала: как мало ему нужно для счастья.

– Ты счастлив, дорогой? – спросила Камилла.

Сиплый от многолетнего курения голос Камиллы звучал совсем уж хрипло после полуночных посиделок с соседями по дому, Беверли и Тони Тредголд.

Тони, пятидесятипятилетний мужик, смахивающий на Элвиса, развлекал Камиллу и Чарльза веселыми байками про Вормвуд– Скрабз[1]. Чарльз заметил:

– В тюрьме, похоже, вполне терпимо по сравнению с Гордонстоунской школой, где мне нередко доводилось просыпаться в дортуаре среди ночи и наблюдать, как мою узкую железную кровать и грубое одеяло заметает снегом из открытых окон.

– Да вам, блин, еще повезло, что одеяльце‑то имелось, – сказала Беверли, широкая в кости женщина с желтыми и жесткими, как солома, волосами. – Я вот вообще под отцовой шинелькой спала.

У Чарльза сделалось такое жалкое лицо, что веселье мигом угасло, и Камилла поспешно проговорила:

– Не вешай нос, дорогой, и налей нам еще по стаканчику твоего чудного репяного вина.

После нескольких стаканчиков Чарльз приободрился и перешел к своему коронному номеру: принялся усиленно валять дурака, изображая Фреда, а Камилле отведя роль Глэдис[2]. Тредголды с каменными лицами взирали на это импровизированное шоу и с облегчением вздохнули, когда августейшие соседи, пошатываясь, убрели на боковую.

– Дорогой, как тазик, удобный? – спросила Камилла.

– Тазик абсолютно великолепный, – ответил Чарльз.

– Ты такой умник, что приметил его.

– Там на тротуаре стояла целая стопка. Все яркие, просто в глазах рябило.

– Чудесный выбор, милый. Красный – дико веселый цвет.

– Да, и я так подумал. А поначалу примерялся к зеленому.

– М – м, зеленый тоже хорошо, но он дико почтенный и уж очень напоминает Джонатана Порритта[3]. так и представляешь его зеленый тазик для посуды, купленный в каком– нибудь кошмарном магазине от Общества охраны памятников где‑нибудь в Котсволде.

Смех Камиллы быстро перешел в кашель.

Будь на ее месте кто‑то другой, Чарльз наверняка кинулся бы на защиту старого товарища Джонатана Порритта, Общества охраны памятников и Котсволда, но Камилла имела право говорить все, что думает.

Кашель ее никак не унимался, и Чарльз обеспокоенно оглянулся:

– Дорогая, что с тобой?

Та помотала головой.

Чарльзу казалось важным, что он выбрал именно красный тазик. Может, он наконец обрел связь со своим «внутренним язычником», как некогда велел ему Лоренс Ван дер Пост?[4]Как‑то они путешествовали с ныне покойным гуру по Калахари и вечерами, сидя у костра под бескрайним небом, нашпигованным звездами, вели беседы о том, что нужно человеку, дабы ощутить себя цельным. И пришли к выводу, что для цельности потребна страсть. Чарльз запомнил, как солнце пунцовым шаром опускалось за барханы. Возможно, это метафизическое переживание и обусловило выбор красного таза.

– Сколько отдал за этот милый тазик? – поинтересовалась Камилла.

– Дорогая, я же сказал: купил его в магазине «Все за фунт». – Чарльз не сумел скрыть досады.

Он покраснел, припомнив, как задал хозяину магазина, мистеру Анвару, страдающему ожирением, этот же вопрос. А мистер Анвар, раздраженный после нагоняя от жены, которая обнаружила под его кроватью фантики от шоколадок, в ответ щегольнул произношением выпускника элитной школы:

– Скажите мне, сэр, как называется мой магазин?

Чарльз шагнул назад и вслух прочел название, написанное полуторафутовыми буквами. «Все за фунт».