Считанные дни - Хуан Мадрид

Уже через несколько секунд пришло ощущение теплоты и покоя. Знакомое чувство, — словно при встрече со старым добрым другом, внушавшим ему силу и уверенность в себе. И хотя укол, который он только что сделал, оказал не совсем обычное действие, это его не удивило: героин был отменного качества.

Он натянул носок, за ним белую кроссовку и улыбнулся своему отражению в заляпанном зеркале с черными ртутными проплешинами по краям.

Потом вынул из кармана кожаной куртки шариковую ручку и, отыскав на стене уборной, сплошь разрисованной граффити, свободное место, старательно вывел: «Клянусь, я разбогатею!»

Ибрагим сидел в кафе «Ориенталь». Он давно облюбовал себе столик у окна, выходившего на улицу: таким образом можно незаметно наблюдать за тем, что происходило на Пласе[2].

— Отлично, Ибрагим. Просто здорово! Все прошло как по маслу. Не представляешь, насколько я изголодался по коняшке[3], — тараторил парень, захлебываясь от восторга. — А этот — высшей пробы: я так сразу и поплыл. Знал бы ты, чем приходится пробавляться в тюряге… Ширяешься всяким дерьмом… И надзиратели достают. Глаз не спускают, козлы вонючие.

Он зевнул, сладко потянулся и закинул руки за голову.

— Ладно. А как тебе работенка? — спросил Ибрагим. — Ты хоть понял, о чем речь?

— Неужели?! Считай, уже приступил. Только скажи, что делать — и полный порядок. Но с условием: вечером я должен быть в мешке[4]. В десять ноль-ноль отбой и будь любезен — полезай в койку. Мать их так.

Ибрагим молча кивнул и посмотрел в окно. Пласа постепенно заполнялась народом. Тяжело ступая, шли женщины, нагруженные кошелками со снедью, вертелись под ногами ребятишки, решившие, что в такой денек грешно сидеть в колледже и корпеть над книгами, из угла в угол слонялись безработные и просто зеваки.

— Эдак даже лучше. По вечерам я сам рву когти из этого квартала. Значит, так: встречаемся утром, и я указываю тебе, где спрятан марафет[5]. Приходится каждый раз искать новое место. Понятно?

— Яснее ясного. — Парень придвинулся к Ибрагиму вплотную и понизил голос до шепота. — Слышь, браток, а сколько причитается мне? Я в смысле бабок.

Ибрагим замотал головой.

— Никаких денег. С десяти проданных граммов один забираешь себе. На круг выходит грамма три-четыре в день. А сплавишь больше — больше и получишь.

— Коняшки?

Ибрагим опять замотал головой и окинул Пласу внимательным взглядом.

— Коняшка годится лишь для доходяг. Я работаю с кокаином. Кока, много коки — вот что нужно богатеям. А с коняшкой одна возня и никакого навара. Он — для бедных. Богатые берут не торгуясь, да и легавые их не трогают. Но предупреждаю: в нашем деле надо держать ухо востро. — Ибрагим заглянул парню в лицо, но тот наклонился и принялся растирать себе ступню. Укол нестерпимо жег ему кожу. — Я требую крайней осмотрительности, — настойчиво повторил Ибрагим. — Один неверный шаг — и хана. Да что с тобой такое?!

— Ничего. Понимаешь, не могу я колоться в руку. Есть там у нас в тюряге один психодрал[6], который… Короче, нельзя мне в руку — только в ступню, иначе не видать мне увольнительных, как своих ушей. Опять запрут. И без того этот гребаный воспитатель, похоже, уже что-то про меня разнюхал. Гад ползучий!