Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре - Мартин Уиндроу

Апрель 1981

Если на твоем плече сидит сова, бриться довольно непросто.

Когда я приступаю к бритью правой стороны шеи, Мамбл начинает охотиться на бритву, пытаясь достать ее клювом, когда та оказывается в верхней точке. Это занятие ей никогда не наскучивает. При первой же возможности, когда я брею левую сторону шеи, она пытается склевать клочки пены для бритья, оставшиеся справа. Вкус подобного лакомства ее разочаровывает; после нескольких задумчивых движений клювом сова издает презрительный звук, и большая часть пены остается на ее пышных перьях. И все же иногда она спускается на край раковины и с интересом наблюдает за плавающими по поверхности клочьями пены и волосками. Мамбл обожает прижиматься к моему голому животу, такому теплому и мягкому. Закончив с левой стороной, я попытался убедить ее перебраться по моей спине на левое плечо, но эта сова предпочитает всегда сидеть справа. И – как и я сам – она не приветствует новшеств в это время суток. Мы оба действуем на автопилоте, и подобная утренняя леность роднит нас еще больше. В зеркале отражается две пары глаз – покрасневшие голубые и блестящие черные. Глаза смотрят из кучи мокрых волос, мыла и перьев. Мне кажется, что во взгляде Мамбл – утренняя апатия и скрытое беспокойство перед грядущим днем. Меня ждут зловещие пухлые конверты с прозрачными окошками, сову, возможно, сломавшееся перо на левом крыле. Кто я такой, чтобы добавлять ей проблем, принуждая к столь радикальным изменениям – помощи в бритье с левого плеча? Мы справимся. Вообще-то мы справляемся настолько хорошо, что обычно я не замечаю собственных странных телодвижений, к которым постепенно привык за те три года, что прошли с момента нашей первой встречи.

Август 2013

За это время Мамбл стала настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я редко задумываюсь о необычности наших отношений. Вспоминаю я об этом, только замечая изумление окружающих. Когда мои новые знакомые узнают, что беседуют с редактором, делящим квартиру на седьмом этаже жилого дома на юге Лондона с серой неясытью, некоторые из них осторожно отходят в сторону – и не зря. Эксцентричные коллекционеры же, напротив, очень радуются – порой до такой степени, что в Рождество и дни рождения меня буквально засыпают поздравительными открытками с изображениями сов. (Поначалу это было очень мило, но со временем наскучило.) А трезвомыслящие люди начинают расспрашивать – порой, по моему мнению, чрезмерно навязчиво – о том, как устроен мой быт. Я стараюсь проявлять терпение, однако мне трудно отделаться коротким ответом на прямой вопрос: «Да, но… зачем?», лучший из них: «А почему бы и нет?»

Стыдно признаться, что однажды я попытался неловко пошутить на эту тему: «Послушайте, я прожил с ней два года. Она обходится мне примерно в двадцать фунтов в год! Она очень красивая и веселая. Она привязана ко мне, но не навязчива. И она прекрасно пахнет! Она не спрашивает, почему я вернулся домой поздно, не болтает со мной за завтраком, и мы никогда не ссоримся из-за того, кто какую страницу воскресной газеты будет читать». Когда до меня дошло, что все это можно отнести не к домашней сове, а к настоящей подружке, я сразу же исключил подобные объяснения из своего репертуара.

Когда люди встречаются с Мамбл, мне почти никогда не приходится объяснять, почему мы живем именно так. Какими бы ни были их предубеждения, увидев серую неясыть, они всегда светлеют лицом и смягчаются. В первый год нашей совместной жизни, когда она могла встречаться с людьми не из-за решетки или стекла, первая реакция неизменно была одинаковой: «О!.. Но она же великолепна!» – и часто сопровождалась поглаживанием совы.

Гораздо меньше мне нравилось то, что при встрече с теми же людьми – даже через несколько лет! – они говорили: «А, да, конечно, я вас помню! Вы – тот человек с совой!» Но меня утешала мысль о том, что поводы для того, чтобы запомнить человека, бывают и похуже.

* * *

Возможно, мои предостережения относительно того, что не стоит поддаваться искушению спасти потерявшегося совенка, показались вам неуместными в книге, посвященной рассказу об удовольствии жить с совой, но меня оправдывает то, что я не забирал Мамбл из дикой природы. Она родилась в неволе, воспитывалась людьми и никогда не встречалась с сородичами. Я сумел дать ей более долгую, сытную и менее опасную жизнь, чем ожидала бы ее в лесу. Поначалу меня терзало чувство вины за то, что я лишаю ее свободного парения в небесах, но скоро я понял: в отношении серой неясыти подобные чувства – лишь человеческая сентиментальность, не имеющая ничего общего с реалиями природы. Неясыть – не жаворонок и не сокол-сапсан. Это домашняя кошка с крыльями. Пару раз ей представлялась возможность взлететь, но Мамбл не проявила ни малейшего интереса к парению в небесах в конце концов, ее преждевременная смерть оказалась связанной именно с человеком, пребывавшим в таком сентиментальном заблуждении.