Я умею прыгать через лужи - Алан Маршалл

Лечивший меня доктор Робертсон был высоким человеком и всегда носил выходной костюм.

Я подразделял любую одежду на две категории: воскресную и ту, которую можно носить всю остальную неделю. Выходной костюм иногда можно было надевать и в будни, но только по особым случаям.

Мой выходной костюм из грубой синей саржи доставили в коричневой картонной коробке. Он был завернут в тонкую оберточную бумагу и издавал чудесный запах новой вещи.

Но я не любил надевать его, потому что его нельзя было пачкать. Отец тоже не любил свой выходной костюм.

– Давай-ка снимем эту проклятую штуку, – говорил он по возвращении из церкви, куда ходил редко, и то по настоянию матери.

Меня поразило, что доктор Робертсон носил выходной костюм каждый день. Более того, посчитав его праздничные костюмы, я выяснил, что у него их аж четыре, из чего сделал вывод, что он, видимо, очень богат и живет в доме с газоном. Те, кто жил в доме с газоном перед входом или ездил в коляске с резиновыми шинами или в кабриолете, всегда были богачами.

Как-то раз я спросил доктора:

– У вас есть коляска?

– Да, – ответил он, – есть.

– У нее резиновые шины?

– Да, резиновые.

После этого мне стало трудно с ним разговаривать. Все, с кем я был знаком, были бедняками. Я знал богачей по именам и видел, как они проезжали мимо нашего дома, но они никогда не удостаивали бедняков ни взглядом, ни словом.

– Едет миссис Карразерс, – кричала моя сестра, и все мы бросались к воротам, чтобы посмотреть на коляску, запряженную парой серых лошадей и с кучером на козлах.

Как будто ехала сама королева!

Я вполне мог представить, как доктор Робертсон беседует с миссис Карразерс, но никак не мог привыкнуть к тому, что он обращается ко мне.

У него была бледная, не тронутая солнцем кожа, более темная на щеках, где бритва оставила глубокие корешки волос. Мне нравились его светло-голубые глаза, вокруг которых залегали морщины, превращавшиеся в более глубокие складки, когда он смеялся. Длинные, узкие руки его пахли мылом и были прохладными на ощупь.

Он ощупал мою спину и ноги и спросил, больно ли мне, а затем выпрямился, посмотрел на меня и сказал медсестре:

– Искривление весьма значительное. Поражена часть спинных мышц.

Осмотрев мою ногу, он погладил меня по голове и сказал:

– Скоро мы это исправим. – И обращаясь к сестре: – Необходимо выровнять берцовую кость. – Ощупывая мою лодыжку, он продолжал: – Вот здесь придется укоротить сухожилия и поднять стопу. Надрез сделаем в области лодыжки. – Он медленно провел пальцем к моему колену. – Вот здесь надо будет выравнивать.

Я навсегда запомнил движение его пальца, потому что на этом месте теперь шрам.

В то утро, когда он должен был оперировать меня, доктор Робертсон помедлил, проходя мимо моей кровати, и обратился к сопровождавшей его старшей сестре:

– Мальчик вроде бы совсем освоился, уже не грустит.

– Да, он славный мальчуган, – согласилась старшая сестра и добавила тоном, которым обычно подбадривала больных: – Он умеет петь «Брысь, брысь, черный кот», не правда ли, Алан?

– Да, – смущенно подтвердил я; мне всегда становилось не по себе, когда она говорила со мной таким тоном.

Доктор задумчиво посмотрел на меня, а потом внезапно подошел и откинул мое одеяло.

– Повернись, чтобы я мог осмотреть твою спину, – велел он.

Я перевернулся на живот и почувствовал, как его прохладная рука исследует мою искривленную спину.

– Хорошо! – Он встал и приподнял одеяло, чтобы я мог снова лечь на спину.