Дневник безумного старика - Дзюнъитиро Танидзаки

— Как жаль, что ты не можешь пойти! Но я тебе всё расскажу, когда вернусь, — сказала мне Сацуко, убегая.

Волей-неволей мне пришлось отдыхать. Приходил только господин Судзуки, чтобы делать иглоукалывание. Сеанс продолжался с половины третьего до половины пятого, — тяжело и мучительно. Он дал мне отдохнуть в промежутке минут двадцать.

В школе каникулы, Кэйсукэ с детьми из Цудзито поедет в Каруидзава. С ними поедут моя жена и Кугако.

— Я приеду в августе, — сказала Сацуко, — пожалуйста, присмотрите за Кэйсукэ.

Дзёкити тоже приедет в следующем месяце в отпуск дней на десять. Наверное, в то же время сможет приехать и Сэнроку из Цудзито. Харухиса говорит, что очень занят на телевидении, днём декораторы относительно свободны, но каждый вечер у них очень много работы…

26 июля.

В последнее время мой день проходит следующим образом. Встаю приблизительно часов в шесть. Иду в уборную. Мочусь, первые несколько капель в стерильную пробирку. Затем раствором буры промываю глаза. Раствором серы тщательно полощу рот и горло. Потом очищаю дёсны зубной пастой «Колгейт» с хлорофиллом. Надеваю челюсть. Около получаса гуляю в саду. Лежу на доске. Сеанс удлинился до тридцати минут. Потом завтракаю, это единственный раз, что я ем в спальне. Стакан молока, гренок с ломтиком сыра, чашка овощного супа, что-нибудь из фруктов, чашка чёрного чаю. За завтраком принимаю одну таблетку алинамина. Потом в кабинете просматриваю газеты, пишу в дневник и, если есть время, что-нибудь читаю, но большей частью до обеда я веду дневник, а иногда — после полудня или вечером. Часов в десять утра приходит в кабинет Сасаки, измеряет мне давление. Раз в три дня делает мне укол, 50 мг витаминов. В полдень в столовой — второй завтрак, обычно это чашка вермишели и что-нибудь из фруктов. С часу до двух сплю в спальне. Три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу — с двух до четырёх приходит господин Судзуки делать иглоукалывание. С пяти часов лежу тридцать минут на доске. В шесть часов гуляю в саду; утром и вечером в сопровождении Сасаки, иногда — Сацуко. В половине седьмого ужин: чашка рису с приправами, которых мне разрешено много, поэтому каждый день мне дают что-то другое. Вкусы у стариков и молодёжи разные, и в семье готовят разные блюда. Едят все кто когда хочет. После ужина слушаю радио. Чтобы не утомлять глаза, вечером ничего не читаю и даже почти не смотрю телевизор.

Я не забываю того, что мне сказала Сацуко днём позавчера, в воскресенье, 24 числа: я проснулся часа в два дня и ещё лежал в постели, как вдруг дверь в ванную открылась и показалась голова Сацуко.

— Когда я принимаю душ, я никогда эту дверь не закрываю. Всегда можете её открыть.

Случайно слетели с её губ эти слова или намеренно сказала она — не знаю, но они меня чрезвычайно заинтересовали. Весь день, когда жарили мясо, и вчера, когда я оставался в постели, сказанное не выходило у меня из головы. Сегодня днём, проснувшись часа в два, я на некоторое время пошёл в кабинет, но в три часа вернулся в спальню. Я знал, что, если Сацуко никуда не уходит, она часа в три принимает душ. Я попробовал тихонько толкнуть дверь в ванную. В самом деле, дверь не была заперта. Слышался шум льющейся воды.

— Что тебе угодно?

Я лишь легко коснулся двери, и даже нельзя было сказать, что она дрогнула, но Сацуко, по-видимому, сразу же заметила. Я растерялся, но в следующий миг смело произнёс:

— Ты сказала, что никогда не запираешь дверь, вот я и решил проверить.

При этом я сунул голову в ванную. За белыми занавесками с широкими зелёными полосами она принимала душ.

— Убедился, что не лгу?

— Убедился.

— Что же ты стоишь там, входи.

— Можно войти?

— Ты же хотел войти.

— Мне особенно ничего не нужно…

— Ладно-ладно, но если ты начнёшь волноваться, ты поскользнёшься и упадёшь.

Доски были подняты, и весь кафельный пол был залит водой. Я осторожно вошёл и запер за собой дверь. В просвете между занавесками мелькали её плечи, колени, ступни ног.

— Тебе ничего не нужно, тогда мне будет нужно…

Шум душа прекратился. Повернувшись ко мне спиной, она выпрямилась, и над занавесками показалась верхняя часть её тела.

— Пожалуйста, возьми полотенце и вытри мне спину. У меня вся голова мокрая.

Она сняла виниловую шапочку, и несколько капель попали на меня.

— Не бойся, вытирай посильнее. Ах, я забыла, что у папаши левая рука болит. Тогда правой рукой, посильнее.

В тот же миг, не выпуская из рук полотенца, я обхватил её, прильнул губами к пышной округлости её правого плеча, прикоснулся языком к её коже — и получил оплеуху по левой щеке.

— Что за нахальные ухватки!

— Мне показалось, что ты позволила…

— Ничего подобного! Вот расскажу обо всём Дзёкити!

— Извини, извини…

— Уходи, пожалуйста! — но тут же прибавила: — Не нервничай, не нервничай, медленнее, а то поскользнёшься.

Добравшись до выхода, я почувствовал, как она тихонько подтолкнула меня в спину кончиками своих нежных пальчиков. В спальне я сел на кровать и отдышался. Вскоре она вошла ко мне. На ней был тот же крепдешиновый халат. Я посмотрел на китайские туфельки, вышитые пионами.

— Извини меня. Я так грубо обошлась с тобой.

— Нет, ничего…

— Больно?

— Нет, не больно, но я немного испугался.

— У меня привычка давать мужчинам пощёчины. Чуть что, я сразу пускаю в ход руки.

— Я так и подумал. И многих тебе приходится так отваживать?

— Но тебя-то мне не надо было хлопать…

28 июля.

Вчера из-за сеанса иглоукалывания не мог, но сегодня в три часа я опять приложил ухо к двери в ванную. Она не была заперта. Слышался шум воды.

— Входи-входи. Я жду тебя. Прости за вчерашнее.

— Я так и думал, что ты извинишься…

— С годами все становятся упрямыми.

— Позавчера ты меня выгнала, поэтому я должен получить вознаграждение…

— Что за шутки! Поклянитесь никогда больше ничего подобного не делать.

— Если бы ты разрешила поцеловать себя в шею.

— Я боюсь щекотки.

— Тогда куда?

— Никуда. У меня весь день было отвратительное ощущение, как будто на меня упал слизняк.

— А если бы на моём месте был Харухиса? — затаив дыхание, спросил я вдруг.

— Опять хлопну. В прошлый раз я ударила вполсилы.

— Тебе не надо деликатничать со мной.

— У меня гибкая рука. Если я ударю по-настоящему, будет больно так, что из глаз посыпятся искры.