Юность Бабы-яги - Владимир Качан

– Нет, ты от вопроса-то не уходи. – Она подергала его за руку. – Ну же, скажи, как бы повел себя, если бы узнал, что мне 15?

То на «ты», то на «вы» балансировали молодые люди на тонкой границе перехода к чуть большей близости.

– А тебе что, правда 15?

– Нет, 18, но я хочу знать.

– Для чего?

– Для того чтобы понять: первое впечатление от тебя правильное или нет.

– Ну хорошо. Если бы тебе было 15, я бы продолжал вести себя точно так же и желал бы с тобой близости и хотел бы тебя погладить, а потом поцеловать. Сначала поцеловал бы тихо так, едва касаясь, нежно, а потом, если бы чувствовал, что ты не против… – Саша говорил тихо, почти шептал, влюбленно глядя на нее. Он говорил, а сам будто делал то, что говорил. Он решил, что с этой девочкой надо вести себя так, как она сама; честно говорить, что думаешь и чего хочешь. – А потом… – повторил он и замолчал.

Вета подняла голову и тоже, прямо посмотрев на него, спросила:

– Что? Что потом бы сделали?

– А потом, – Саша вздохнул и, понимая, что ставит на зеро последнее, честно сказал: – А потом уже поцеловал бы как следует…

Это был ключевой момент диалога. Именно сейчас, в эти секунды решался вопрос: быть ли продолжению или все немедленно закончится, или даже превратится в шутку.

– А как… следует? – спросила Вета, но спросила так, будто уже раздевалась в первую брачную ночь.

– Как вас надо поцеловать? – так же шепотом продолжал Саша.

– Да…

– А вы не знаете?

– Нет, – сказала Вета и почти не врала. Познания ее в этой области были скорее теоретическими, почерпнутыми из многочисленных видеокассет, а также фильмов дальнего зарубежья, идущих по разным телеканалам. Ну целовалась с мальчиками в подъезде несколько раз, мальчики неумело тыкались ей в рот своими жесткими губами, и Вета недоумевала после: что за радость такую находят все любовники из кино в этом процессе.

– Правда, не знаете? – недоверчиво произнес Саша.

– Правда. А что, непохоже?

– Непохоже. Красивые девочки выучиваются этому делу раньше других.

– Почему?

– Потому что красивые. Больше мальчиков, а значит – больше шансов.

– Спасибо, я польщена. Но вот видите, бывает и так, как со мной.

Разговор все больше уходил в область теоретического анализа, но ни ему, ни ей этого вовсе не хотелось.

– А как, вы сказали, вначале бы сделали?

– Я сказал, что сначала бы погладил, осторожно очень, вот по этой щеке, потом тихо…

– А можно без сослагательного наклонения? – перебила его Вета, термин из школьного учебника вспомнился сейчас очень кстати.

– То есть?.. – опешил многоопытный Шурец.

– Ну без «бы»… Погладил бы, поцеловал бы… А просто – «погладил, поцеловал»… и далее – со всеми остановками. – Вета выжидательно, с полуулыбкой глядела на Сашу, и в глазах ее мерцал вечный зов, влекущий слабохарактерных мужчин в неумолимую бездну внебрачных связей. А мужчин неженатых, но с гипертрофированным воображением (например, некоторых поэтов) – в гибельный водоворот связей случайных, которые, как они всякий раз надеются, могут оказаться совсем не случайными и, может быть даже – Судьбой.

– Просто… поцеловал? – переспросил Саша растерянно, понимая, что и в искренности она его обошла. Он был честным, а она – еще честнее, он шел ей навстречу, что называется, с открытой душой, но она – просто-таки с душой распахнутой. Он казался в этот момент себе наивным ребенком по сравнению с Ветой. И так же ребячески, так что Вете стало даже чуточку смешно, спросил:

– А можно?

– Нужно, – серьезно ответила Вета и опять так, будто снимала с себя последнюю деталь одежды. – Зачем же отказывать себе в таких естественных порывах. Давайте. Немедленно гладьте и немедленно целуйте. Только делайте это именно так, как говорили. А говорили вы хорошо… Ну, смелее… – Вета сама сняла его руку со своей и поднесла к своей щеке. – Гладьте, – повторила она и закрыла глаза. Учеба началась.

И Саша поцеловал ее, сначала едва прикасаясь, как и обещал, потом все теплее и горячее. В первые же 20 секунд он убедился в том, что Вета не врала, признаваясь в своей неопытности; в следующие 20 секунд он удивился тому, как она быстро учится; в оставшиеся 20 секунд он подумал, что теперь ему надо учиться у нее; а когда их губы наконец разъединились, а руки продолжали обнимать, и они замерли оцепенело и только тяжело дыша, – Саша вдруг осознал и даже испугался немного, что его «любовь с первого взгляда» – не простое приключение на знойном юге, что эти губы он не скоро забудет. «Будет лентой пулеметною красоваться поцелуй» – как предупреждал об опасности один песенный шлягер. Но… как уже было сказано выше, падать в бездну – излюбленная забава некоторых Поэтов; и страх, что все теперь будет непросто, их никогда не останавливает.

Говорить после такого соединения губ, рук и сердец – было бы совершенно невозможно. Любое слово сейчас было бы фальшивым или по крайней мере ниже и хуже только что происшедшего. Оставалось одно: целоваться дальше, но уже не как учителю-сексологу с ученицей, а как равноправным партнерам. Остальные двое им не мешали. Саша посмотрел в их сторону и увидел, что они заняты тем же. Вета тоже посмотрела и негромко засмеялась.

– Ты что? – спросил Саша. Теперь уже обращение «вы» было бы совсем неуместным.

– Да так, – сказала Вета, – я подумала: не слишком ли быстро мы все набрали обороты?..

– И что ты себе ответила?

– Мне все равно, – подумав, сказала Вета, – потому что было хорошо.

Стало совсем темно, что было только на руку двум парам, которые на скамейке упоенно предавались скромным радостям безопасного секса, не заходя пока за красную черту. К тому же минут пять назад фонарь, стоявший рядом со скамейкой, очень кстати погас. Темнота скрывала все возрастающую дерзость Сашиных рук и полуобнаженную грудь Виолетты, которую он целовал, все более возбуждаясь от отсутствия возражений с ее стороны. Ее тоже возбуждало все больше и больше все то, что они с Сашей делали. Его рука, гладившая ее в тех местах, к которым до сих пор никто не прикасался, заводила ее еще больше. Вета с удивлением поняла, что, слегка раздвинув ноги, до этого сомкнутые напряженно, она испытывает непривычные, но приятные ощущения и позволяет его руке двигаться все дальше. Но дальше было нельзя, и Вета мягко убирала Сашину руку, а потом, словно компенсируя этот безмолвный отказ, начинала его целовать, шепча: «Саша, пожалуйста, ну, не надо, ну, пожалуйста». Но через минуту Сашина рука вновь возвращалась туда же, и все начиналось по новой.

«Я сейчас или лопну, – думал Саша, – или произойдет семяизвержение». А Виолетта думала: «Ни за что! Я буду принадлежать тут в Севастополе только Сёмкину!» А потом думала: «Может, и хорошо, что и Сёмкин меня возьмет уже чего-то умеющей, хотя бы – целоваться. Саша добрый и хороший, он научит и поймет. Я ему потом все расскажу. А основному, главному, пусть научит Сёмкин». Хотя и было слишком наивно думать, что ее Сёмкин – этакая «Камасутра» для русской территории, и он знает нечто такое, что могло бы озадачить и Индию, и Францию, и что с ним она испытает такие пароксизмы страсти, которые сделают ее стопроцентной женщиной. Неизвестно еще, каков Сёмкин мужчина. «А может, он вообще голубой?» – вдруг посетило Виолетту страшное предположение. А Саша – вот он, живой, теплый, нежный, неглупый, добрый… но сразу нельзя, нет. Нет, сразу – ни в коем случае! И потом, с Сёмкиным надо хотя бы попытаться, и уж если не получится, тогда ладно, тогда с Сашей.