Тревожная осень - Андрей Дымов

– Два плохих анализа из двенадцати! – закричал вдруг Петр I с картины «Медный всадник», висевшей на стене прямо перед Андреем Семеновичем.

– Два из двенадцати! – заорал вахтенный матрос с самой верхушки мачты настольной модели парусника. Андрей Семенович повернул голову налево и поглядел на стенку, где висели картины с так любимыми им видами Петербурга, и тут же граф Суворов-Рымникский, запечатленный в бронзе великим Козловским, открыл рот и во всю мощь своей луженой глотки начал утешать его:

– Два плохих анализа, а десять хороших, два против десяти, два против десяти, два против десяти, два против десяти.

И еще какое-то лицо на другой картине, ехидно улыбаясь и ернически подмигивая ему, с каким-то гадким подхахатыванием начало выкрикивать название его болезни, короткое и беспощадное, как выстрел.

В отчаянии, весь мокрый, как будто только что из сауны, он ударил кулаком по столу что было сил и гаркнул:

– Да заткнитесь, мать вашу!

Однако злобно-торжествующий хор не унимался. Наоборот, словно грозный тайфун, он набирал силу и мощь.

И только Альберт Эйнштейн жалобно глядел на него со стены своими большими грустными глазами и, пытаясь утешить, приговаривал:

– Ну всего лишь два из двенадцати, то есть один к шести, и вообще, в мире все относительно. Не так ли, Андрей?

– Хотя все и правда относительно, а вот две пробы не относительны, а абсолютны, – попытался он возразить гению. Но не получилось.

Он словно впал в ступор. Сидел в своем кожаном кресле съежившись, в прилипшей к телу одежде и сжав кулаки, чтобы вступить в драку со всей этой орущей братией. Он хотел наброситься на них и бить, кусать, рвать зубами, хотя сражаться у него не было сил. Неведомый вампир высосал из него всю энергию, и осознание этого вжало его в кресло, как космонавта на старте космического корабля.

Выйти из оцепенения помог телефонный звонок. Нечеловеческим усилием воли Андрей Семенович заставил себя взять трубку. Звонила его заместитель, Алёна Викторовна: у нее был последний день перед отпуском, и она просила срочно ее принять по неотложному делу.

Он сидел и ждал ее прихода, потный, жалкий и раздавленный свалившимся на него испытанием. Хотелось крикнуть: «Алёна, не уезжай! Анатолий, финансовый директор, тоже в отпуске, и мне не потянуть войну на два фронта: биться с напастью, выполнять обязанности генерального директора и еще работать за вас двоих. Мне этого просто не вынести».

Но боязнь показаться «хромой уткой», американским президентом, который царствует, но уже не управляет, остановила его. Вдруг пожалеет его и правда останется?

«Жалость? Да никогда!» – подумал Андрей Семенович.

Много лет назад, на похоронах, он горько плакал, потому что ему было безумно жалко отца, глупо и по недосмотру врачей ушедшего из жизни. Плакал из-за того, что безобразно и жестоко говорил с отцом вечером накануне его смерти. Ему было невообразимо больно, что он никогда не сможет попросить прощения. Эта боль преследует его всю жизнь. И вдруг он услышал слова тети: «Смотрите, как Андрюша плачет. Жалко его».

Память тут же подбросила цитату из «Поединка» Куприна: «Ромочка, вы такой жалкий. А ведь жалость – сестра презрения».

Быть презираемым? Никогда! Он никогда и никому не позволит жалеть его.

Андрей Семенович рывком поднялся с кресла, вышел в комнату отдыха, подержал лицо под струей холодной воды, вытерся махровым полотенцем и вернулся в кабинет. Подошел к зеркалу. Кажется, ничего не заметно.

Он вполуха слушал Алёну, торопливо перечислявшую дела, которые нужно сделать в ее отсутствие.

– Ты лучше все напиши, – сказал ей Дымов. – Я на слух плохо воспринимаю, ведь скорость света в 300 000 раз больше скорости звука.

«Отлично, – подумал он, – ты уже шутишь».

Перехватив вопросительный взгляд Алёны, он снова порадовался тому, что выдержал первый экзамен на прочность.

После ухода зама Андрей Семенович посидел еще какое-то время, уставившись в стену. Это было не то состояние, в котором он пребывал до прихода Алены. В нем зрело решение. Он не сдастся без яростного боя и не доставит радости людям, которые могли бы быть довольны его сегодняшним положением. У него есть за кого биться: семья, которая его любит и которую любит он; друзья; сотрудники, которым он нужен как опора (любят они его или нет, дело десятое). Во имя всех этих людей он не имеет права сдаваться и сидеть здесь мокрый, как половая тряпка.

Нет! Он использует всю свою бешеную энергию, весь жизненный опыт, связи, изобретательность (недаром у него тьма патентов). В общем, все. Он будет драться всеми известными и неизвестными человечеству способами. Он не побоится вступить в схватку с болезнью, кокой бы она не была всемогущей. Не доставит радость своим недругам, которые, как у всякого человека, у него, естественно, были. Он не сдастся. Вот хрен им всем. Он победит.

Андрей Семенович поднял трубку прямой связи с секретарем:

– Людочка, мне как обычно – стакан свежезаваренного чая и через десять минут Ванечку в машину. Поеду сегодня пораньше.

Хотя раньше ли? Шесть часов уже. Время быстро пролетело.

Приехав домой, он уединился и набрал номер Марины – надо поскорее собрать информацию.

– Здравствуйте, Марина Александровна. Как поживаете? – начал он.

– Явились из отпуска, и до сих пор ни слуху ни духу, – ласково защебетала Марина. – А сейчас чего звоните? Поди нужно чего от доктора? А то опять пропали бы на год.

Не успел Андрей Семенович по своему обыкновению сказать что-то типа: «Я соскучился по тебе как по человеку и женщине», – как она резко прервала пустой треп быстрым вопросом:

– Постойте-ка, что у вас с биопсией? Анализ должен быть уже готов. Или сбежали в последнюю минуту, храбрый вы наш?

– Да не сбежал я, Марина, – почти спокойным голосом ответил он. – Из двенадцати проб две плохие.

– Кто вам это сказал? – возбужденно прорычала Марина.

– Жизнев сегодня сказал. Я в среду прилетел, а позвонил ему только сегодня. Подробности будут в понедельник. У него сегодня времени нет.

– Времени нет? – заорала Марина. – Да он… ваш Жизнев!

– Подожди, Марина. Я, конечно, предполагал, что ты – женщина темпераментная, но не настолько же, – Андрей Семенович пытался ввести беседу в привычное русло.

– Ладно, – перешла Марина на спокойный тон, – теперь слушайте меня, ведь я кандидат и без пяти минут доктор медицинских наук. Во-первых, гистологи могут ошибаться, особенно у нас.

Она снова начала заводиться:

– И вообще, этих гистологов надо вешать за одно место, потому что они чудаки. Во-вторых, делать операцию или нет, нужно думать. Существуют и другие методы. Например, в простату вставляют радиоактивные изотопы, и вы через два дня обо всем забываете, а дней через десять можете уже и на бабах упражняться. Так что в понедельник заберите у Жизнева стекла с пробами – будем перепроверять. Все в порядке. Расскажите лучше, как отдыхали. Поди всех испанок на Майорке перещупали? – вернулась к обычной теме Марина.