Училка - Наталия Терентьева

Очень вовремя на кухню притопали близняшки с кучей тетрадок, рисунков, поделок. Вывалили всё на стол. Посмотрели на растерянного Игоряшу, на меня. Никитос молчал, а Настя вдруг села на стул и горько-горько, в голос заплакала.

— Настюня… — еще больше растерялся Игоряша. — Нюся, что делать?

Я пожала плечами.

— Насть, тебе борщ со сметаной?

— Да, — сквозь слезы сказала бедная Настька.

— Вот, посморкайся! — Никитос протянул Настьке кухонное полотенце. И неожиданно стал хохотать.

— Ты что? — спросила я его.

— Мам, ты видела, кто на полотенце? — Он продолжал заливаться, поглядывая при этом на Игоряшу.

— И кто на полотенце? — спросила я, отобрав у Настьки полотенце и дав ей взамен мягкую бумажную салфетку.

— Папа без бороды! — продолжал выдавливать из себя смех Никитос.

Я совсем не больно шлепнула его по спине.

— Хорош, всё, успокойся!

На полотенце был нарисован толстый, мягкий зайчик с вислыми ушами, косыми, как и положено, глазами и задорным пушистым хвостиком.

— Одно лицо! — сказала я Игоряше, показывая на зайца. — Особенно хвостик и уши. Ага?

Игоряша покраснел.

— Нюся…

— Да ладно! — махнула я рукой. — И так-то все было… А теперь ты так все запутал, что и непонятно, как распутывать. Так, кому чай с борщом, кому с пельменями, лапы и хвосты поднимите!

— Нюся…

Я увидела, что у Игоряши стали намокать глаза, и погладила его по голове.

— Из самой тухлой ситуации можно попытаться найти человеческий выход. Всем говорю! — я поймала взгляд Никитоса. Настя и без того смотрела на меня. — Если все живы, разумеется. А у нас, слава богу, все живы и даже здоровы, руки-ноги двигаются, зубы кусают, глаза видят. Поэтому рёв прекратили и сели обедать.

— Хорошо, — покладисто ответил Игоряша. — Только я руки не мыл.

— Иди помой!

— А я грязными руками буду есть пельмени! — проорал Никитос.

— Можно прямо мордой, — посоветовала я ему. — Чавк мордой в тарелку, чавк… А руками можно что-нибудь неприличное показывать. Будковский не научил тебя тогда в автобусе?

— Мам… — Настька обиженно посмотрела на меня. — За что ты на Никитоса нападаешь?

— Действительно, — согласилась я. — Нападать на детей, за то, что… — я посмотрела на Игоряшу, — совершенно несправедливо.

Настька отошла к окну, набрала побольше воздуха и четко проговорила:

— Папа! Ты бросил семью!

— Нет, я… Я только маму… то есть… я вас не бросал…

— Настя, не нужно революционных демаршей. У нас всё хорошо. Никто никого еще никуда не бросил. Не сдал в утиль. Не поменял на новое со скидкой пятнадцать процентов. Да, Игоряша?

— Да, — прошептал Игоряша. — Можно, я руки помою?

— Можно.

Игоряша пошел мыть руки, и больше в тот вечер мы его не видели. Минут через пять, когда я поняла, что он сбежал, я пошла и заперла дверь. На тумбочке у дверей я увидела его связку ключей, которая у Игоряши была много лет на всякий случай. Он ею пользовался, только если приводил детей из школы, а меня дома не было, что случалось крайне редко. Я подбросила ключи на руке. Ура? Я ведь столько лет этого хотела? Для себя — да. Но не для детей. Игоряша не умеет проявлять твердость. Но оказывается, он умеет ускользать.

— У папы заболел живот, и ему срочно нужно было уйти, — объяснила я детям.

Никитос как будто и не слышал. Он летал сейчас по кухне, задевая все возможные углы, как будто нарочно.

— Ты сейчас кто? — спросила я его, снова разогревая борщ и включая чайник. — Истребитель? Или спутник Земли?

— Я — навозный жук, — ответил Никитос и усиленно зажужжал: — Жрж-жрж-жрж-ж-ж-ж…

— Насть? — я посмотрела на пригорюнившуюся Настьку. — Всё хорошо? В следующую субботу пойдем с папой в театр.

— Угу… — кивнула Настька и стала катать хлебные шарики. — Я не буду есть, мам.

— Будешь. Я зря, что ли, все руки себе испортила, свеклу терла? Будешь как миленькая. Всё меняется, Настюнь, понимаешь? И проигравший вчера становится завтра олимпийским чемпионом. Если он скажет: «Ах так! Нет уж! Я буду чемпионом!»

— Правда? — Настька с надеждой посмотрела на меня.

— Вот те крест! — ответила я и побыстрее отвернулась.

Мне точно так же, как и ей, хотелось плакать и горюниться. И за себя — за свою по-дурацки провороненную жизнь с Игоряшей, и за любимых детей. За то, что Никитос чувствует себя навозным жуком, а Настька хочет голодать и страдать, а не смеяться и с аппетитом есть. Но ведь от меня зависит, какого цвета будет это наше поражение? Временное, я уверена. Ведь кому-то от поражения хочется лечь и умереть? А кому-то — драться и бороться дальше? А кому-то смеяться, понимая, что смысл и суть — в самой жизни, какая бы она ни была. А не в придуманных нами поражениях и победах.

— Положи мне в борщ два пельменя! — потребовал Никитос, который уже не знал, как привлечь наше с Настькой внимание.

— Непременно! — засмеялась я и поцеловала обоих, таких разных и похожих одновременно, близнецов. — Если успеете сделать все уроки за субботу, то в воскресенье на целый день поедем к Андрюше.

— У него будут гости? — вдруг задумчиво спросил Никитос.

— Нет, почему? Мы будем гостями. Почему ты спросил?

— Не знаю даже, — пожал плечами Никитос. — Просто… спросилось.

Мы уже допивали чай с очень вкусными конфетами, которые принесла на родительское собрание Тонина мама, объяснив, что «не знала, что подарить на Восьмое марта», которое давно прошло, и наотрез отказалась забирать коробку обратно, и тут позвонил Игоряша.

— Нюся…

— Да, Игоряша.

— Я забыл ключи… Там лежат… Ты их не выбрасывай, хорошо? Я заберу. Это мои ключи.

— Здесь ключи от нашей квартиры, — уточнила я.

— Да-да, но ты же у меня их не отберешь? Не отберешь? Я просто хотел… Я забыл их, случайно…

— Я знаю. Тебе дети передают привет.

— Да? — обрадовался Игоряша. — Дай мне Настю, можно?

Я с сомнением посмотрела на Настьку.

— Ну можно. Насть, поговори с папой.

Никитос сделал ехидную рожу. Я показала ему кулак и шепотом пригрозила:

— Потом — твоя очередь. Соберись!

Настя взяла трубку и как взрослая девочка ответила:

— Слушаю!

Что говорил Игоряша, можно было только догадываться. Настька смотрела на меня, закатывала глаза, посмеивалась, говорила «Да», «Нет», «Не знаю», «Хорошо» и потом с облегчением отдала трубку мне.