Царица амазонок - Энн Фортье

– Некоторые люди, – начал он достаточно громко для того, чтобы Ник мог его услышать, – прямо-таки не в силах радоваться тому, что имеют, они просто обязаны наложить лапу на чужое имущество.

Я понятия не имела, подразумевает ли он коллекцию Моузлейнов, и на всякий случай неопределенно пожала плечами. Но тем не менее мне уже было понятно, что Джеймс явился в Трою для того, чтобы спасти меня от Фонда Акраб; я ведь отправила ему последнее сообщение с телефона Ника. И присутствие Джеймса определенно заставляло предположить, что он желает продвинуть наши дружеские отношения на шаг вперед. Иначе зачем бы ему было выслеживать меня в Турции, если он знал, что через несколько дней я вернусь в Оксфорд?

– Скажите, Джеймс, – спросила я, когда все направились к парковке и мы получили шанс немного поболтать с глазу на глаз, – откуда вы знали, что мы сегодня будем именно здесь?

Джеймс остановился и взял меня за руку.

– Морган, – сказал он, глядя на меня своими гипнотическими бездонными глазами, – я вам звонил, звонил…

Его искренность заставила меня смягчиться.

– У меня телефон украли, – объяснила я. – Я собиралась лететь домой еще три дня назад, но… Но все так запуталось. Наверное, мои студенты меня уже просто ненавидят.

– А откуда у вас этот синяк? – Джеймс коснулся пальцем моего виска с необычной нежностью. А я и не подозревала, что синяк до сих пор заметен. – Не беспокойтесь, юная Морган. – Он обнял меня за плечи и слегка их сжал. – Теперь я здесь, и все под контролем. Когда я получил ваше сообщение, то подумал: «Черт побери, а ведь я никогда не бывал в Трое! Может, теперь самое время?» – Он оглянулся на Ника, ждавшего нас рядом с фургоном доктора Озлема, барабаня пальцами по облезшему металлу. – Кроме того, у моего дяди есть небольшое владение у Черного моря. И я готов что угодно ему наговорить, чтобы взять одну из его машин, – Джеймс кивнул в сторону единственного автомобиля, стоявшего на парковке неподалеку от фургона, – зеленого «астон-мартина», – и отправиться спасать леди, попавшую в беду.

Доктор Озлем жил вместе с семьей на крошечной ферме посреди коровьих пастбищ. И чем больше я осматривалась по сторонам, тем больше во мне росло убеждение, что строился этот домик поначалу как хлев для домашнего скота, а не жилище для людей.

– Я не стану разжигать огонь в очаге, – сообщил доктор Озлем в какой-то момент, укрепив тем самым мои подозрения относительно его дома, – потому что моя жена считает, что, когда стены прогреваются, начинает слишком сильно пахнуть коровами. Что до меня, – он ткнул пальцем в собственный нос, – я теперь никаких запахов не ощущаю. Говорят, такое иногда случается.

Миссис Озлем, хотя сама и не говорила по-английски, все же улавливала главное в разговоре, и, увидев ее рассеянный взгляд, я почувствовала укол жалости к ней. Худая, одетая в изношенное серое платье, она двигалась с грацией стареющей балерины, и каждый ее шаг и жест говорили о том, что она думает только о благополучии супруга. И даже если бы мистер Телемакос не проболтался нам о болезни доктора Озлема, неистребимое беспокойство, написанное на лице миссис Озлем, сказало бы все, что нам нужно было знать о состоянии ее мужа.

– Какой очаровательный коттедж, – заговорил Джеймс, с готовностью принявший многословное приглашение на ужин и теперь изо всех сил старавшийся отблагодарить хозяина, рассыпая бодрые комплименты. – Полагаю, это считается традиционным примером турецкой архитектуры?

– Да, – кивнул доктор Озлем, наливая всем мутноватой воды из медного кувшина на трех ножках. – Турецкая архитектура для коров. У нас был дом, вон тот. – Он кивком указал на висевшую на стене фотографию в рамке. – Мы его продали, чтобы расплатиться с адвокатами. Наш сын изучает юриспруденцию, но теперь уже слишком поздно… – Он стал подавать нам стаканы такими величественными жестами, словно предлагал наилучшее шампанское. – А теперь мне хочется, чтобы он стал доктором. Или водопроводчиком. Водопроводчик – это было бы замечательно.

Позже, когда мы ужинали за двумя маленькими столиками, сдвинутыми вместе, Джеймс, улыбнувшись всем, спросил:

– Ну и каковы успехи охоты на амазонок? Я удивляюсь тому, что вам понадобилось так много времени, чтобы добраться сюда. Разве Турция не всегда считалась родиной амазонок? Разве храм Артемиды в Эфесе, к югу отсюда, не построен предположительно амазонками? Он ведь является одним из семи чудес света, если я не ошибаюсь? – Джеймс бросил взгляд на доктора Озлема, ожидая подтверждения.

– Кое-кто из ученых, – кивнул наш хозяин, к счастью совершенно не замечавший напряжения за столом, – уверен, что в древнем Средиземноморье было несколько матриархальных культур, например на острове Лемнос, но что распространение греческой культуры, где главенствовали мужчины, вынуждало эти общества отступать все дальше и дальше на восток, пока они не осели на берегах Черного моря. В Эфесе, возможно, также было матриархальное общество, что подтверждает множество легенд и имен, связанных с амазонками и распространенных в этом регионе.

– Наверное, именно поэтому, как мне кажется, – Джеймс быстро улыбнулся в мою сторону, признавая, что на самом деле следовало бы высказаться мне, – герои вроде Геракла считали своим долгом время от времени возглавлять упреждающие походы против этих дам и воровать их пояса. – Продолжая улыбаться, Джеймс через стол посмотрел на Ника. – Вы же знакомы с двенадцатью подвигами Геракла? Одним из них было похищение пояса царицы амазонок. Вы это знали?

Ник смотрел на Джеймса с весьма странным выражением, как будто его мысли были где-то очень далеко. Потом он внезапно опомнился и сказал:

– Я не так начитан, как вы, в том, что касается дамского нижнего белья.

Громовой взрыв хохота, которым разразился мистер Телемакос, разрядил мрачную атмосферу. Даже Ребекка взбодрилась настолько, что прошептала мне на ухо:

– Пожалуйста, заставь их рассуждать о мифах без перехода на личности!

И я, хотя и была не в том настроении, чтобы вести легкую болтовню, поняла, что подруга права.

– Позвольте мне кое-что разъяснить, – сказала я, обращаясь разом и к Нику, и к Джеймсу, – поскольку именно я имею ученое звание как раз по теме амазонок. Как ни огорчительно, но в мифе речь идет не о поясе невинности, а просто о широком кожаном поясе, который защищал нижнюю часть торса и походил на короткую юбку. Это нечто вроде пуленепробиваемых панталон наших бабушек, только в версии бронзового века. Мужчины обычно использовали такие пояса, чтобы вешать на них оружие, меч или кинжал, а женщины – по крайней мере, если верить литературным источникам, – носили пояса-юбки как символ защиты и девственности. И в случае с царицей амазонок, конечно, подразумеваются оба смысла. Украв ее пояс, Геракл как бы лишал ее одновременно и мужской силы, и женского достоинства. Или, если говорить современным языком, он ее изнасиловал и украл газовый баллончик. Такое вот странное геройство.

После того как были переданы из рук в руки большие блюда с едой, мистер Телемакос сказал Нику: