Конец фильма, или Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— Я и не слышал, как ты встала! — удивился Кокотов.

— Научилась, — бывшая староста пожала спортивными плечами. — Муж. Просыпался. Поздно.

— Мышка ты моя!

— Не надо! — вздрогнула Нинка и схватила его за руку.

— Я думал, тебе нравится…

— Нравится. Но сейчас не надо! — Она тронула губами его макушку и кивнула на ноутбук. — Аннабель Ли?

— Нет, это синопсис.

— Смотри у меня! Пойдем. Завтракать.

Валюшкина накрывала на стол так споро и буднично, словно делала это в кокотовской квартире много-много раз. Она безошибочно доставала с полок нужную утварь, выдвигала необходимые ящики, легко находила тарелки, чашки, ложки, ножи…

«Вероятно, у всех баб одинаковая система размещения кухонных принадлежностей, — размышлял, глядя на одноклассницу, автор дилогии «Отдаться и умереть». — Впрочем, и все остальные системы у них тоже почти одинаковые. Почему же одни дарят счастье, а другие…»

— Где. Миксер?

— Зачем?

— Омлет.

— У меня нет яиц…

— Есть! — возразила Валюшкина, не удержав улыбку.

Действительно, в холодильнике, прежде пустом и безвидном, обнаружились: бугристая упаковка с профилем жизнерадостной курицы, молоко, сливки, творог, нарезки сыра, колбасы, семги, пачка масла и даже баночка красной икры. Откуда? Кокотов вспомнил, что Нинка вечор поднялась к нему в квартиру с тяжелой продуктовой сумкой, но он был так обуян камасутрином, что прямо из прихожей утащил одноклассницу в спальню. Наверное, она встала ночью и все переложила в холодильник…

— Повтори! — попросила одноклассница, намазывая бутерброд.

— Что?

— Сам. Знаешь.

— Зачем?

— Надо.

— Я без тебя не могу… — произнес он дрожащим от раскаянья голосом.

— Спасибо!

«Бедная Нинка, — думал, жуя, Андрей Львович. — Прожить целую бабскую жизнь, вырастить дочь, выгнать пьяницу-мужа, уцелеть в банковском гадюшнике и остаться такой же наивной, доброй девочкой, с которой ты целовался в школьном саду тридцать лет назад! Господи, что же будет, когда она узнает про Наталью Павловну?!»

Он мысленно обозвал себя мерзавцем, но ощутил при этом странное, гадливое уважение к себе — крушителю женских судеб.

— Давай никуда не пойдем! — Валюшкина от радости перешла на нормальный язык. — Я взяла отгул.

— Давай!

— Знаешь, я подумала, можно жить у меня, а твою квартиру сдавать. Хватит лабиринтов страсти!

— Да, можно…

Ему стало так жалко старосту, что к горлу подступили слезы, и он, чтобы скрыть волнение, громко отхлебнул чая. Но тут в дверь позвонили — нервно, требовательно, непрерывно: так обычно давят кнопку залитые нижние соседи. Андрей Львович пошлепал открывать, на ходу вытирая мокрые глаза. За дверью стоял злой Жарынин. Казалось, даже петушиное перо на берете вибрирует от ярости.

— Какого черта?! Почему вы не берете трубку?

— А сколько уже времени?

— Половина одиннадцатого! Мы опаздываем в суд…

— Вы получили мою концовку?

— Какую, к дьяволу, концовку?! Ничего я не получил. Я утром не смотрел почту. Собирайтесь! Скорее!

— Да, сейчас…

— Э-э-э… здравствуйте! — игровод удивленно поклонился вышедшей из кухни Нинке.

— Доброе утро! — смутилась бывшая староста, поправляя халат.

Режиссер умелым взором охватил все ее тело, овеянное розовым шелком, и посмотрел на соавтора с поощрительным недоумением:

— Жду вас внизу!

Когда через пять минут, наспех одевшись, писодей, слизывая с губ прощальный поцелуй Валюшкиной, выскочил из подъезда, Жарынин со знанием дела рассматривал припаркованный у детской площадки Нинкин желтый автомобиль. Крыса по-прежнему сидела у бака, и казалось, они вдвоем обсуждают сравнительные достоинства «Рено».

— Я готов…

— Помнится, вы отбыли с другой дамочкой! — задумчиво заметил игровод.

— Так получилось.

— Когда вы только все успеваете? И синопсис, говорите, закончили?

— Закончил.

— Жаль, я не прочитал. Было бы за что вас отругать.

— Мне кажется, вам понравится…

— Надеюсь. А знаете, я, пока вас ждал, вспомнил одно трогательное соображение старика Сен-Жон Перса.

— Какое?

— «Жаждут ночных женщин, а любят утренних!»