Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я перелистываю пожелтевшие тетради, пытаясь вспомнить, что было вначале и что потом, какие клятвы давали мы, и как произошло расставание… И, правда, какой силой обладают буквы, эти двадцать четыре солдатика, стоящие на краю пропасти, защищая в течение какого-то времени сердце человеческое, не позволяя ему упасть и утонуть в черном бездонном оке Будды!

2 октября. Вот уже три дня я брожу по бесконечным монотонным улицам Берлина. С каштанов уже облетела листва, дует ледяной ветер, и сердце мое заледенело. Сегодня увидел на больших дверях надпись крупными буквами: «Съезд реформаторов образования». Шел снег, было холодно, и я вошел. Множество народа, учителя и учительницы, я стал искать взглядом свободное место. Вдруг среди серых и черных пиджаков блеснула оранжевая блуза. Как насекомое реагирует на окраску цветка, так и я направился к девушке в оранжевой блузе. Место рядом с ней оказалось свободным, и я сел. Какой-то неистовый учитель жестикулировал, драл себе глотку, пил воду, чуть успокаивался и снова возбуждался, – как изменить школьные программы, как выковать новое поколение немцев, не взирающее ни на жизнь, ни на смерть. Он тоже был спасителем, пытавшимся, захватив мир, спасти его.

Я посмотрел на мою соседку. Волосы у нее были иссиня-черные, глаза – огромные, черные, миндалевидные, нос с легкой горбинкой, легкие веснушки на лице, а тело смуглое, как старый янтарь. Я нагнул голову и спросил:

– Как вы думаете, – откуда я?

– Из страны солнца, – ответила она и густо покраснела.

– Да, из страны солнца, и задыхаюсь здесь. Пошли погуляем?

– Пошли.

На улице она стала прыгать, смеяться, кричать, как ребенок, которому подарили новую игрушку.

– Меня зовут Сарита. Я – еврейка, и пишу стихи.

Мы пошли в парк. Опавшие желтые листья шуршали у нас под ногами, я положил руку ей на волосы, – они были теплыми и мягкими, как шелк. Девушка молча остановилась, шея ее напряглась, словно она прислушивалась.

– Ваша рука источает силу, – сказала она. – Я словно кувшин, подошедший к струе и наполняющийся водой.

Близился полдень.

– Пошли поедим, – предложил я. – Горячего густого супу. Согреемся.

– У евреев сегодня пост. Это грех, – сказала она. – Я тоже голодна и мерзну, но это грех.

– Согрешим же, чтобы потом было в чем покаяться, и ваш грозный бог Иегова простит нас.

Она словно обиделась, что я так вот, шутя, говорил о ее боге.

– А у тебя какой бог?

Я вздрогнул, мгновенно почувствовав, что и я грешу пред моим богом. Все эти часы я забывал, что эти глаза, волосы и янтарная кожа были призраком, а я не подул, не желал подуть, чтобы рассеять его.

– Дионис? – засмеялась девушка. – Пьяница?

– Нет. Нет. Другой. Другой, еще более грозный, чем ваш Иегова… Не спрашивай!

В ту минуту мне нужно было уйти, но я пожалел мое тело, пожалел ее тело и остался.

– Прочитай мне что-нибудь из твоих песен, – сказал я, чтобы дать мыслям моим иное направление.

Лицо ее просияло, голос зазвучал очень ласково и печально:

Изгнанники еще, кто не изведал,

Что и изгнание становится отчизной.

Когда ж по новым городам мы ходим, рядом,

Сестрою справа движется отчизна.

Изгнанники еще, кто не изведал,

Что если кто одарит нас улыбкой,

В сердцах у нас, живущих на чужбине,

Напевы Песни Песней раздаются.

На глазах у нее выступили слезы.

– Ты плачешь? – склонившись к ней, спросил я.

– У еврея к чему ни притронься, всюду рана, – ответила она.

3 октября. О, если бы и вправду человек мог сохранять опьянение, а Дионис был бы всесильным богом! Но опьянение вскоре рассеивается, разум проясняется, и горячие, осязаемые тела снова становятся призраками. Разум мой, проснувшись на другой день, посмотрел на меня презрительно и сурово и воскликнул: «Неверный, непоследовательный, предатель! Мне стыдно жить и странствовать с тобою. Будда может простить тебя, но я не могу. Не попадайся больше в оранжевую западню».

Однако рано утром я пошел по тому же пути, – снова отправился на Съезд. Я смотрел, но оранжевого цвета не увидел нигде, пытался быть радостным и не смог. Я снова слышал выспренние речи, многие были голодны и ели яблоки, другие, склонив головы, писали, чтобы запечатлеть речь. И вдруг я почувствовал у себя за спиной, словно теплое дыхание, что некое лицо ищет меня, вперив в меня взгляд. Я обернулся и увидел ее в глубине зала. На ней была бедная шаль темно-оливкового цвета, а вылезший меховой воротник был поднят по причине холода. Она улыбнулась мне, и лицо ее засияло, словно мраморная голова на солнце.

Я больше не смотрел в ее сторону, попытался было уйти, но она догнала меня в коридоре. Она дала мне книжечку своих стихов, смеясь и приплясывая, – ее вчерашнее опьянение не прошло. Но я торопился попрощаться и уйти. Нагнувшись, чтобы дать ей руку, я увидел в тот миг, что глаза ее смотрят на меня вопросительно, неуверенно, с легким испугом. Тело ее стало значительно меньше, собралось, ссутулилось. Сердце мое было готово разорваться от жалости. Я схватил ее за худенькие плечи и сжал их. Она вскрикнула от наслаждения и боли, попыталась вырваться.

– Почему ты делаешь мне больно?

– Потому что ты из другой глины, потому что у тебя другой бог, и я всю ночь думал о тебе. Хочу спросить тебя кое о чем, только отвечай правду.

– Разве я могу не ответить правду? Я ее не боюсь, я – еврейка.

– Что велит тебе твой бог? Какой долг возлагает на тебя? Прежде, чем пойти дальше, я должен знать это.

– Ненависть, ненависть и ненависть – вот первый долг. Ты доволен?

Лицо ее вдруг исказилось. Полные губы умолкли, но продолжали дрожать. За прекрасным смуглым лицом появились разинутая пасть тигрицы и два желтых глаза.

– Доволен? – снова вызывающе воскликнула она.

На память мне пришли слова Будды: «Если отвечать на ненависть ненавистью, ненависть никогда не исчезнет из мира».

– Ненависть – раб, идущий впереди и расчищающий путь для господина, – ответил я.

– Какого господина?

– Эроса, любви.

Еврейка саркастически засмеялась.

– Так блеет ваш Христос. А наш Иегова наказывает: если тебе выбили зуб, – выбей челюсть! Ты – агнец, а я – раненая волчица, соединиться мы