Правда - Дмитрий Быков

Но пока что, летом восемнадцатого, все складывалось прескверно: и Пуришкевич пописывал свои гадкие статейки и дразнился, и Савинков был жив-здоров и чуть не каждую неделю организовывал в каком-нибудь городе или стране новый заговор, и висела над Феликсом Эдмундовичем еще одна страшная угроза... А все Брестский мир, будь он неладен!

Мирный договор, в соответствии с которым Германия аннексировала Польшу, разумеется, был Дзержинскому неприятен; но он был разумным человеком и, как и все главные большевики, понимал, что воевать дальше с Германией невозможно, поскольку все солдаты и матросы были заняты другими делами. В конце концов, Польша в течение последних двухсот лет все время была кем-нибудь порабощена, и Феликс Эдмундович полагал, что она сможет еще немного подождать, хотя сердце его и обливалось при этой мысли кровью. Если бы Дзержинский знал, что неуступчивость Германии на переговорах напрямую связана с личной обидой руководителя немецкой делегации Штромеля на руководителя советского государства Ленина, — он быстро сместил бы Ленина и смягчил противника! Но Штромель слишком хорошо помнил тот вечер в Цюрихе и не желал уступать ни пяди. Ленин знал, что просьбы бесполезны, а потому требовал соглашаться на все. ЦК привыкло его слушаться и махнуло рукой. Тягчайший, унизительнейший мир был подписан.

Но у Брестского мира было еще одно дурное последствие: немцы посадили в Москве своего посла, и послом этим оказался не кто иной, как Бауман-Мирбах, старый недруг Феликса Эдмундовича! Поистине от немцев исходили одни пакости и неприятности.

Мирбаха, естественно, нужно было убирать. Он знал многое. Исчезновение его должно было пройти тихо, не вызвав ни малейших подозрений: лист, как известно, прячут в лесу, а труп — под горами трупов, и оставалось лишь решить, из чьих тел соорудить эту гору... Да, нужна была тонкая игра. И в эту игру Дзержинский решил сыграть со своими старыми друзьями эсерами, только уже не правыми, к которым принадлежал Савинков, а левыми. Эти левые эсеры, в отличие от правых, были люди умеренные, добропорядочные и кроткие: они не готовили террористических актов, не организовывали заговоров, а только выступали на съездах и писали вежливые статьи в газеты, где ругали большевиков, осуждали Брестский мир и будоражили крестьянство. «Действительно какие-то левые», — недоумевал Зиновьев.

Но если они не устраивали заговора — это вовсе не означало, что их заговор нельзя разоблачить. Нужно было всего лишь организовать и возглавить его, а потом свалить на этих безответных эсеров убийство Мирбаха и заодно преподнести советской власти на блюдечке с голубой каемочкой еще один разоблаченный мятеж, что позволило бы Дзержинскому требовать для себя новых неограниченных полномочий. И Феликс Эдмундович начал действовать: он тайно повстречался с разными левоэсеровскими деятелями и, пользуясь старой дружбой, внушил им мысль о необходимости составить заговор для свержения большевиков. Он дал им в помощь целый летучий отряд ВЧК, вооруженный до зубов.

Доверчивые эсеры согласились. Они только очень долго не могли взять в толк, почему для свержения большевиков нужно убить не Ленина, к примеру, а немецкого посла Мирбаха.

— Как же вы не понимаете? — ласково втолковывал им Дзержинский. — Убийство посла повлечет за собой немедленное возобновление войны с немцами. А во время войны гораздо легче совершить переворот. Прецедент уже существует.

Наконец эсеры поняли и согласились ликвидировать Мирбаха. Феликс Эдмундович вздохнул спокойно: далее все должно было идти как по маслу. Эсеры убивают Мирбаха, Дзержинский с триумфом арестовывает эсеров. Это была простейшая двухходовая комбинация — даже скучно объяснять. Дзержинский от нечего делать оттачивал ее до блеска: запустил в немецкое посольство слух о том, что со стороны эсеров готовится покушение на Мирбаха, а также на Ленина и Дзержинского. Это должно было убедить всех — и немцев, и русских — в том, что заговор реально существует. Озабоченные немцы через заместителя наркоминдела Барахана жаловались ВЧК, что в их распоряжении имеются данные о готовящемся покушении на графа Мирбаха. Расследование этих сведений вел, разумеется, лично Дзержинский. Но они не выводили на след, и Дзержинский отвечал посольству, что кто-то, вероятно, умышленно дает им ложные сведения, не то шантажируя, не то из каких-то иных, более сложных соображений. В общем, все шло как задумано.

Но все, все внезапно перевернулось с ног на голову, когда Феликсу Эдмундовичу пришлось повидаться с одним из эсеровских главарей, с которым он первоначально общаться не желал по одной простой причине: это была женщина, а женщину в политике Феликс Эдмундович, как любой нормальный мужчина, полагал недоразумением. Однако эсеры отказывались договариваться с Дзержинским окончательно, пока он не переговорит лично с их королевой — Марией Спиридоновой...

Он встречал Спиридонову в 1905-м: это была самая обыкновенная двадцатилетняя брюнетка, на которую он не обращал никакого внимания, потому что такие старые девушки его не интересовали. А вскоре Спиридонова по заданию Тамбовского комитета эсеров совершила террористический акт — убийство жандарма Луженовского, усмирителя крестьянских волнений. Как и все революционеры, Дзержинский, конечно, знал о том, что в полицейском участке Спиридонову раздели донага и в течение нескольких суток проделывали с нею все, на что способна мужская фантазия, а после приговорили к повешению, в последний миг заменив казнь бессрочной каторгой. Но это были естественные издержки революционной деятельности. Спиридонова так и сгинула бы в Нерчинской каторге, но Керенский освободил ее, и она стала жить в Чите, по старой памяти занявшись партийной работой, а недавно приехала в Москву и возглавила левых эсеров.

— Вы великолепно выглядите, Марья Александровна. Ничуть не изменились, — сказал ей Дзержинский. Как-никак она была дама, и с ней нельзя было с бухты-барахты подходить к делу, как с мужчиною, а следовало для начала сказать комплимент. Но Спиридонова не проявила ответной вежливости.

— А вы постарели, товарищ Дзержинский, — сказала она с насмешливой улыбкой. Удивительно, но после десяти лет каторги зубы ее были ровны и белы как снег. — И эта козлиная бородка вам совершенно не идет. С нею у вас глупый вид... А вот кожанчик у вас неплохой. — Она, протянув через стол руку, деловито пощупала лацкан кожаной куртки Дзержинского. — Почем брали?

— Мне недосуг заботиться о своей наружности, — проворчал Феликс Эдмундович.

Его задели ее слова. «Но не могу же я ей объяснить, что эта проклятая бородка — фальшивая и я ношу ее нарочно, чтобы никто не смог меня узнать, если я ее не надену!» И он кинул строгий взгляд на Спиридонову... Перед ним сидела в вольной позе довольно крупная, свежая тридцатилетняя женщина с пышным узлом черных волос; асболютно ничего интересного и привлекательного для него в этом зрелище быть не могло. И все же... Легкая, смутная тоска и нежность шевельнулись в его сердце. Он не мог отвести от Спиридоновой взгляда... Ни единой черточкой она не была похожа на графиню Брасову, но... О, если б он в 13 году прислушался к тревожному звоночку, если б тогда же, при первых признаках болезни, раскаленным железом выжег ее из души!..