Клуб неисправимых оптимистов - Жан-Мишель Генассия

О парижских почтовиках и расплодившихся, как тараканы, чиновниках говорят много нелестных слов. Это несправедливо. В нашем квартале они были безупречно пунктуальны. Много лет почтальон оставлял корреспонденцию на коврике перед дверью консьержей между 7.38 и 7.40 утра. Папаша Бардон выходил из дому в 7.45, чтобы в 8.15 оказаться в мэрии. Он подбирал письма и газеты, перекладывал их на стол и удалялся, бросив мамаше Бардон: «До вечера, кнопочка!» Наверное, в далекие времена достойная матрона ничем не напоминала пивную бочку с ручками. Она отвечала: «Хорошего дня, цыпленочек!» Никому другому не пришло бы в голову сравнить этого желчного вздорного крикуна с птенчиком или ягненком. У меня оставалось пять минут. Я уходил из дому в 7.30, чтобы быть в лицее в 7.59. Стоял на площадке второго этажа, у окна, выходящего во внутренний двор, читал и ждал почтальона. Как только он скрывался из виду, я на цыпочках крался к коврику, выуживал конверт из лицея Генриха IV и прятал его в карман. Табели за триместры, пестрившие нелестными отзывами — «Мог бы работать лучше, если бы хотел, но не проявляет желания», «Постоянен в непостоянстве» — и другими откровенно неприятными замечаниями, упоминанием об оставлении после уроков и вызовах на ковер, никогда не попадали в руки моих родителей. С самого начала года я расписывался за папу — подделать его закорючку труда не составляло. Нейтральные письма из лицея я пропускал и таким образом обеспечивал себе роскошную жизнь. Родители ничего не заподозрили. Проблем с лицеем не возникло. Вот почему я до сих пор питаю симпатию к почтальонам.

* * *

Занятия нагоняли на меня смертельную скуку. Погода стояла прекрасная, а я сидел в душном классе и смотрел в окно на серый купол Пантеона. Ну почему в Париже не бывает землетрясений? Как же хочется на улицу… Я посмотрел на часы. Время тянулось невыносимо долго. Сидевший рядом Николя старательно писал в тетради, подчеркивая важные места четырехцветной ручкой по линейке. Он был для меня объектом наблюдений, как насекомое неизвестного вида для энтомолога. Николя выглядел счастливым, ему нравилось учиться, он с явным удовольствием внимал длинным скучным объяснениям преподавателя. Я ничего не конспектировал, мне было плевать и на переход в старшие классы, и на будущее. Я продолжал читать, держа книгу на коленях и поставив ранец у ног, чтобы мгновенно уронить туда томик, если учитель, не дай бог, захочет пройтись по рядам, чтобы размять ноги. Казандзакис давался мне с трудом. Я то и дело отвлекался от «Свободы или смерти», все мои мысли занимала Сесиль. Где она? Чем занимается? Простила меня или все еще сердится? Когда я снова ее увижу? Я понятия не имел, как найти пропавшего человека, если он не член твоей семьи. Может, Саша что-нибудь подскажет? В дверь коротко постучали. Англичанин прервал объяснения. Вошел сторож:

— Марини, к мсье Массону.

Я встал. Казандзакис полетел в ранец. Николя выпустил меня из-за парты, хлопнув по спине в знак поддержки. Я вышел в коридор:

— Что ему от меня нужно?

— Раз вызывает до звонка, уж точно ничего хорошего не жди.

Я брел по длинному коридору и прикидывал варианты. Почтальон, почта или мама. А может, сосед с шестого этажа, застукавший меня на лестнице и явно не поверивший путаным объяснениям. Мне грозят серьезные неприятности. Глупо отпираться или врать, что письма пропадают. Это называется незаконным присвоением корреспонденции. Дебил попался в ловушку собственной дурости. Дисциплинарный совет наверняка проголосует за отчисление. Позор, бесчестье, поражение в правах, путь на гильотину. Есть ли у меня смягчающие обстоятельства? Может, если разрыдаюсь, признаю себя полным идиотом, сошлюсь на разлад в семье, они ограничатся трехдневным отстранением от занятий? Я почувствовал неодолимое желание пописать. И сбежать. Если рвану на полной скорости, никто меня не догонит. Но куда податься? Незадача в том, что побег не отдаляет человека от исходной точки. Эффект бумеранга. Придется взглянуть опасности в лицо. Спускаясь по парадной лестнице, я думал об Изабелле Арчер и Алексисе Зорбе. Наверное, разница между мужчинами и женщинами заключается в том, что последние не боятся вскрыть нарыв, а мы всегда ищем отмазку и продолжаем жить с болячкой. Сторож постучал в дверь кабинета главного надзирателя и, услышав: «Войдите!» — толкнул створку. Я на мгновение зажмурился, как приговоренный к расстрелу при команде «пли!».

— Что с вами такое, Мишель?

Шерлок улыбался мне с порога, и я подумал: «Он что, садист? Решил прикинуться своим, чтобы я угодил в западню и во всем признался?»

— Полагаю, вы знаете, зачем я вас пригласил? — серьезным тоном спросил он.