Антиглянец - Наталия Осс

Я стояла посреди комнаты, глядя то на Волкову, то на Затуловскую.

– Уволена? За что?

– Вы не справились. Это было нашей ошибкой, к сожалению, ваше назначение. – Волкова снова закурила. – Но мы ее исправим.

В животе стало горячо. Жар бился, пульсировал внутри, рвался наружу кипящими яростными гейзерами. Но, по большому счету, мне было все равно. Хуже того, что случилось только что у лифта, уже ничего не могло быть.

– А как же журнал? – задала я дурацкий вопрос.

– За журнал не волнуйтесь. Теперь это не ваша забота, – Затуловская улыбнулась.

– Да, на это место моментально находятся люди. – Волкова потушила сигарету. Поелозила окурком в пепельнице, разбрызгивая сизые ошметки по столу.

Я проснулась. Я не пойду вот так, как овца на заклание!

– Знаете что? Это просто неслыханно! Как можно так решать, даже не выслушав человека?!

– Пишите заявление, – Затуловская подвинула мне бу­магу.

– А если я не хочу уходить?!

– Ваше желание тут никого не волнует. Только в качестве заявления по собственному желанию, – Затуловская торжествовала.

Волкова молча наблюдала за этой сценой. Равнодушно.

– Я не буду подписывать! И не потому, что я держусь за место. А потому что это абсолютно несправедливо! Лия поставила статью, пока меня не было, и вы не могли об этом не знать, Марина Павловна. А теперь вы обвиняете меня!

Затуловская вскочила с кресла.

– Не хотите писать – сейчас охрану позовем! Вас выставят в секунду отсюда!

Все, дальше стало черно. После этой фразы любой разговор был бессмыслен.

– Марин, не надо, это перебор. – Аня ковыряла свежей сигаретой в горе окурков.

– Да, один раз я это уже слышала. До свидания. – Я вышла из комнаты.

Возле накрытого стола крутилась Вера.

– Ну что, начинаем? Уже три часа, все есть хотят. Марина с Аней придут к нам или нет?

– Не придут. И я ухожу. – Я смотрела на обветренные кусочки миланской моцареллы, сухие маслины на тарелке, печенье. На Островскую, которая сидела в своем углу и ожесточенно долбила по клавишам.

– Куда это ты уходишь?

– Домой. Меня уволили.

Немая сцена. Несколько пар глаз воззрились на меня. Стук клавиш стих. Милиционер родился. Или ревизор. Вера побледнела.

– Алена, ты шутишь?

– Я – нет. Островская, ты статью поставила про Ведерникову?

Я подошла к ее столу.

– Да, а что случилось? Тебя правда уволили?

– Правда. И ты сделала это специально, да?

Островская затряслась.

– Ты что, Алена? Я-то при чем?! При чем здесь статья?

– Откуда информация у тебя про Ведерникову, про особняк ее?

– Ну, мы же дружим с Настей! Это разве тайна – про особняк? Настя всем рассказывает!

– Всем? Всем?!

Я схватила стеклянного дракона, стоявшего на ее компьютере, замахнулась, чтобы хрястнуть об пол. Островская часто-часто заморгала, испуганно глядя на меня. Я поставила фигурку на место. Мне расхотелось убивать дракона. Не стоило месить это дерьмо дальше.

– Алена, успокойся, у Ани просто истерика очередная. У нее это часто бывает. Она же на гормонах сидит, – шептала Вера, пока я собирала сумку.

Больше никто не подошел. Точно так же было и тогда, с Иркой. Почему я решила, что это не может случиться со мной?

– Ирка несколько раз с Волковой ругалась. Ну и что? Поскандалят, три дня Полозова дома сидит, потом возвращается. Ты, главное, ничего не пиши, никаких заявлений. Если бы Ирка ей тогда позвонила, Волкова бы ее вернула. Аня это любит – когда потом делаешь вид, что ничего не было.

– Ничего не было? Меня Затуловская обещала с охраной выставить.

– Не обращай внимания, она же сука сумасшедшая! А Аня отходчивая, просто истеричка.

– Вера, не уговаривай меня… Все закончилось. Я не могу этого терпеть больше. Этого бесконечного унижения.

Бумаги я брать не стала. Зачем? А хозяйством еще не успела обрасти. Сунула в сумку духи, косметику, которую не успела отнести домой. Мой нехитрый скарб за несколько месяцев. Негусто.

Вера проводила меня до лифтов, мы обнялись:

– Я тебе обещаю, что через несколько дней ты вернешься…

Лифт, в котором совершали путь наверх глянцевые звезды, вез меня вниз. Час назад Канторович проехал в нем, что обозначало конец отношений со мной. Теперь ехала я, что означало конец отношений с журналом. Какой символический смысл может быть у простого агрегата Otis. Я посмотрела на себя в зеркало – ничего от редактора глянца. Сегодня утром здесь отражалась бодрая я, знающая, в чем тренд, и держащая в руках настоящий бренд. Сумка Prada – сегодня я впервые принесла ее в редакцию. Дьявол, засевший там, сделал свою работу.

На Садовом кольце здоровенный грязный джип не дал мне перестроиться, и вместо того, чтобы заехать в тоннель, я ползла в густой пробке на разворот над Маяковской. И хорошо. Чем дольше я еду домой, тем лучше. Вождение – эрзац медитации. Мозг управляется с рычагами и кнопками, а на самом деле сканирует весь мусор подсознания, проверяет наличие вирусов на жестком диске.

Я ехала спокойно. Как ни странно. Без истерик и экстренных торможений. И чувствовала себя немного пьяной от ощущения неожиданно свалившегося выходного дня. Наверное, так чувствуют себя аквалангисты. Много времени проплавав на глубине, в темной толще сложных отношений и интриг, я вдруг резко всплыла на поверхность. Аквалангистам стало хорошо. Теперь можно дышать. Правда, я отвыкла жить без обязательств, без истерического внимания к экрану телефона, который в любое время может высветить номер Волковой или Затуловской. Тысячи дел, записанные в ежедневник, оставшийся на столе в комнате без окон, обнулились в один момент.

Я могла ехать куда угодно и делать все, что хочу. Делать было совершенно нечего.

Доехала до светофора и повернула на Петровку.

Сегодня диск переполнен. Два события, наложившись, вытеснили друг друга. Я ничего не ощущала внутри. Скорбное бесчувствие. Работал чуткий механизм самосохранения.

Добравшись до Пушкинской, я вдруг решила свернуть на Тверскую. А пройдусь-ка я по магазинам! Вот.

А деньги? Как насчет того, что это была последняя зарплата, от которой и так ничего не осталось после Милана? Мой внутренний пессимист высунулся наружу и принялся подсчитывать деньги в кошельке. Но я быстро щелкнула его по носу. Последняя зарплата в этом журнале, но не последняя в жизни!

Припарковаться на Тверской в разгар дня можно, только если очень повезет, и я с досадой прочитывала вывески на другой стороне улицы: галерея «Актер» – мимо, места нет, Monsoon – аналогично… Место нашлось только на Лубянке. Ладно, пойду в ГУМ, посмотрю, что там за новая коллекция в бутике Paul Smith. Стоп! Мне туда нельзя. Я была там, когда он…