Нити судьбы - Мария Дуэньяс

— Что я должна сделать? — спросила я, наконец догадавшись о цели этого странного визита.

— Устроить, чтобы эти письма отправили в Лиссабон вместе с дипломатической почтой британского посольства. Передайте их Алану Хиллгарту, я знаю, что вы с ним связаны, — сказал Бейгбедер, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака три толстых конверта. — Я написал их в последние недели, но из-за плотной слежки не рискнул отправить: сейчас для меня настали такие времена, что я не доверяю даже собственной тени. Сегодня, после моей официальной отставки, они, похоже, решили сделать передышку и ослабили внимание. Так что благодаря этому мне удалось спокойно приехать к вам, за мной не следили.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, вам не о чем беспокоиться, — заверил Бейгбедер. — Я решил ехать не на служебном автомобиле, а взял такси. Я все время начеку и могу точно сказать, что по дороге сюда за нами не было машины, а следовать пешком, естественно, невозможно. Я сидел в такси, пока консьерж не отправился выносить мусор, и только тогда вошел в дом: так что меня никто не видел, можете быть спокойны.

— Но как вы узнали, где я живу?

— Как я мог этого не знать? Ведь именно Розалинда выбирала для вас квартиру и занималась ее обустройством. Она очень радовалась, что вы приезжаете и будете работать с ее соотечественниками. — Сжатые губы Бейгбедера вновь тронула едва заметная улыбка. — Знаете, Сира, я очень ее любил. Безумно любил. Неизвестно, увижу ли я ее когда-нибудь снова, но в любом случае передайте ей, что я отдал бы жизнь, чтобы быть с ней рядом в эту грустную ночь. Не возражаете, если я налью себе еще коньяку?

— Пожалуйста, не стоило спрашивать.

Я уже потеряла счет выпитым им бокалам — их было, наверное, пять-шесть, не меньше. Приступ меланхолии исчез после следующего глотка. Бейгбедер окончательно расслабился и, казалось, не собирался уходить.

— Розалинда довольна своей жизнью в Лиссабоне, осваивается в местном обществе. Вы же знаете, она способна адаптироваться с невероятной легкостью.

Да, в этом Розалинде Фокс действительно не было равных: она, как никто другой, умела перерождаться и начинать все с нуля — сколько угодно, при любых обстоятельствах. Какой все-таки странной парой были они с Бейгбедером — такие разные и в то же время так великолепно дополняющие друг друга.

— Навестите ее в Лиссабоне, когда появится возможность: она будет очень рада. Ее адрес есть на конвертах, которые я вам передал, — не забудьте переписать, пока они у вас.

— Я постараюсь съездить, обещаю. А вы не собираетесь в Португалию? Что вы думаете делать, когда все это закончится?

— Когда закончится арест? Не знаю, он может продлиться много лет; возможно, мне даже не удастся сохранить жизнь. Сейчас ситуация весьма туманная, я не знаю, какие обвинения могут быть выдвинуты против меня. Подготовка мятежа, шпионаж, государственная измена — они способны придумать любую гнусность. Однако если судьба окажется на моей стороне и все разрешится благополучно, думаю, да, я уеду за границу. Видит Бог, я сам далеко не либерал, но мне отвратителен безумный тоталитаризм, по воле Франко расцветший здесь после победы, — эта чудовищная государственная машина, выращенная нашими собственными руками. Вы не представляете, как я сожалею, что сам вносил в это вклад из Марокко во время войны. Мне не нравится этот режим, совсем не нравится. И кажется, Испания вызывает у меня отторжение — по крайней мере то, во что она превратилась сейчас. Я провел большую часть жизни за границей и теперь чувствую себя на родине чужаком.

— Вы могли бы вернуться в Марокко… — предположила я. — Вместе с Розалиндой.

— Нет-нет, — удрученно ответил он. — Марокко уже в прошлом. Для меня там не найдется места; побывав верховным комиссаром, я не смогу занимать более низкую должность. Как ни больно это осознавать, но, боюсь, Африка для меня уже перевернутая страница. Разумеется, в смысле карьеры, поскольку в моем сердце она останется навечно. Иншаллах! На все воля Божья!

— Какие у вас планы в таком случае?

— Все зависит от обстоятельств: моя судьба сейчас в руках Каудильо, генералиссимуса всех армий по воле Бога — как будто Бог имеет какое-то отношение ко всем этим безумным делам. В общем, неизвестно, что меня ждет — освобождение через месяц или казнь гарротой и очернение в прессе. Кто бы мог предположить двадцать лет назад, что моя жизнь окажется в руках Франкито!

Бейгбедер снова снял очки и потер глаза, налил себе еще коньяку и зажег сигарету.

— Вы очень устали, — сказала я. — Может, вам лучше поехать домой?

Он посмотрел на меня глазами заблудившегося ребенка. Ребенка, за плечами у которого больше пятидесяти лет жизненного пути, высший государственный пост в испанской колонии и министерская должность с громкой отставкой. Бейгбедер ответил с обезоруживающей откровенностью:

— Мне не хочется уходить, потому что слишком тяжело провести эту ночь в мрачном месте, являвшемся моей официальной резиденцией.

— Переночуйте у меня, если хотите, — предложила я. Конечно, с моей стороны было, возможно, безрассудством предлагать ему остаться, но в то же время я чувствовала, что в таком состоянии Бейгбедер мог совершить какую угодно глупость и его нельзя отпускать бродить в одиночестве по улицам.

— Боюсь, я все равно не сомкну глаз, — произнес он со слабой грустной улыбкой. — Но был бы очень благодарен вам за приют; я не побеспокою вас, обещаю. Ваш дом для меня все равно что укрытие во время грозы: вы не представляете, как ужасно одиночество в моем положении.

— Тогда располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Сейчас я принесу вам одеяло, если вы захотите прилечь. Снимите пиджак и галстук, делайте все как вам удобно.

Я отправилась за одеялом, а когда вернулась, он сидел уже без пиджака и снова наливал себе коньяк.

— Последний бокал, — сказал он, протягивая мне бутылку.

Я поставила на стол чистую пепельницу и повесила одеяло на спинку дивана, потом села рядом с Бейгбедером и осторожно коснулась его руки.

— Все пройдет, Хуан Луис, нужно просто подождать. Рано или поздно, но в конце концов все проходит.

Я положила голову ему на плечо, и он взял меня за руку.

— Дай Бог, Сира, дай Бог, — прошептал он.

Я оставила его наедине с мыслями и отправилась спать. Идя по коридору в свою комнату, я услышала, как он говорил сам с собой по-арабски. Я долго не могла уснуть — наверное, было уже больше четырех утра, когда мной наконец завладел беспокойный и странный сон. Меня разбудил звук захлопнувшейся входной двери в глубине коридора. Я посмотрела на будильник. Без двадцати восемь. Он ушел, и я никогда его больше не видела.

42

Опасения, вызванные слежкой, отошли на второй план, словно внезапно потеряв свою актуальность. Прежде чем досаждать Хиллгарту предположениями, возможно, не имевшими под собой никакого основания, я должна была передать ему информацию и письма. Положение Бейгбедера было намного важнее, чем мои страхи, — для меня самой, для моей подруги, для всех. Поэтому в то утро я порвала на мелкие кусочки выкройку с сообщением о своих подозрениях насчет слежки и приготовила вместо нее другую: «Бейгбедер у меня дома вчера вечером. Отправлен в отставку, очень взволнован. Везут в Ронду, арест. Опасается за свою жизнь. Передал письма для сеньоры Фокс Лиссабон дипломатической почтой. Жду срочных инструкций».