Падай, ты убит! - Виктор Пронин

— Падай, Игореша, — пробормотал Митька вслух. — Падай... Ты убит. Тебя больше нет.

И тут все увидели, как от калитки дома, обгоняя робкую, растекающуюся в тумане тень Кузьмы Лаврентьевича, бежит Селена в своих роскошных, как знамя, бархатных желтых штанах, отяжелевших от влажной травы. Растолкав всех, она опустилась перед Игорешей на колени, взяла его бесчувственное лицо в красивые свои ладони и принялась целовать те самые щеки, которые, как уже говорилось, покрылись за ночь седой клочковатой щетиной.

— Жив, жив... — повторяла она, совершенно счастливая.

— Надо же, — озадаченно проговорил подошедший Ошеверов. Из граненого ствола оружия в его руках все еще струился дымок справедливости и правосудия. — Оказывается, даже Игорешу может полюбить вполне порядочный человек. О чем это говорит, Митька... Мы любим потому, что сами хотим любить, а уж вовсе не потому, что кто-то этого достоин... Волоки его, Селена, домой, отпаивай теплым молоком, давай читать произведения высоконравственные и нравоучительные. Пушкина пусть читает в постели, Лермонтова — те ребята знали толк в подобных мероприятиях. Ты уж не имей на меня зуб за обидные слова, иначе я никак не мог его расшевелить. Своего достоинства у него нет, хоть нашел в себе силы за твое вступиться. На это его хватило... Ненадолго, правда.

— Как ты смеешь... — слабым шепотом возмутился Игореша. — Как ты можешь так говорить...

— А с тобой теперь все можно. Ты вне закона. Ты и не человек вовсе. Так, некое существо без цвета, запаха и вкуса. И даже без пола, как я подозреваю. Живи. Дыши. Потребляй пищу. Испражняйся. Но к людям соваться не следует. — Ошеверов стоял, оперевшись на длинное ружье и отрешенно глядя на розовеющий восход. Лицо его было одухотворенно и прекрасно. Что-то открылось Ошеверову, в чем-то он убедился, чего-то даже устыдился в себе. Все невольно залюбовались им, не замечая ни выпирающего живота с красно-черно-белыми разводами, ни ренуаровской спины, украшенной мокрой листвой, ни ослабшей резинки трусов. — Ничего, Игореша, — милостиво сказал Ошеверов. — Ты вел себя не самым худшим образом. Ты еще воспрянешь, еще поработаешь во имя безопасности нашего государства. Только прошу — не суйся к людям. А то ведь я могу и не промахнуться. — И, круто повернувшись, так решительно направился к дому, что все услышали хруст сочных стеблей под зелеными от травы ошеверовскими ступнями.

* * *

Ну вот, расправились совместными усилиями с ненавистным Игорешей, как хотели с ним поступили, разве что не расстреляли. И ладно. Пусть живет. Было время — расстреливали направо и налево, до сих пор оцепенение в глазах у многомиллионного народа. Умных, дерзких, отчаянных ставили к стенке, а с кем остались? Стадо. Нет, пусть уж Игореша живет, глядишь, плодиться начнет, ребеночка родит, пусть.

Сейчас о другом.

Автор удивится, если никого не озадачит поведение Шихина. Учитывая наше неплохое в общем-то отношение к нему... Не мог он допустить, чтобы друзья стрелялись под его окнами... Не для Шихина это, не для его характера. А если допустил, то мы вправе спросить себя — да тот ли это человек, за которого столь долго его принимали? Своим невмешательством он по безнравственности почти сравнялся с Игорешей, вам не кажется? Ведь Шихин вполне положительный герой — мы ему сочувствуем, он высказывает наши заветные мысли, с ним происходят события, которые произошли с нами. А положительный герой должен совершать поступки красивые, возвышенные, самоотверженные. Тогда мы его полюбим, слезы оботрем, слюни смахнем, бабу ему найдем здоровую да кудрявую...

А он вишь как повел себя... Стреляйтесь, дескать, хоть все друг друга перестреляйте... Нехорошо. И это обстоятельство не могло остаться незамеченным, не дураки собрались, гости понимали куда больше, нежели говорили. Как и все мы, в общем-то.

Так вот — Селена заметила, что Шихин вел себя странно. Какое-то жестокое безразличие промелькнуло в его поведении. Что бы ни натворил Игореша, не должен был Шихин поставить его под пули, помня только один день, проведенный с Селеной на пустынном острове жарким весенним днем, когда они обгорели до красноты, до озноба, а потом возвращались по ночной реке, по ночному городу, по поблескивающей чешуйчатой мостовой...

И — стреляться из-за такого пустяка, как донос...

Нет, ребята, что-то здесь не так. Можно было, конечно, после красного грузинского вина пойти и не на такую глупость, но чтобы стреляться... Или Шихин не тот, за кого себя выдает, или с нашими духовными ценностями случилось непредсказуемое красное смещение и оказались мы с вами в опасной области спектра.

Хотя... Ведь стреляются. Бросаются вниз головой с крыши дома. С балкона. Из окна выпрыгивают. Бензином себя обливают и поджигают. И это случается не в загадочной Индии, а в наших тесных дворах, на красных коврах наших родных начальников, на наших площадях, украшенных самыми справедливыми лозунгами в мире...

Как бы там ни было, Селена усомнилась в Шихине. И это оказалось куда страшней, куда печальней и безысходней, нежели два трупа в сырой траве ранним утром и черное воронье в розовых лучах восходящегосолнца. Так вот, когда все дружными усилиями волокли Игорешу во двор и усаживали на крыльцо, Селена сняла очки, протерла их подвернувшимся полотенцем, надела и ясным взглядом посмотрела на Шихина.

— А знаешь, Митя, от тебя я этого не ожидала. Допускаю, конечно, что и мы вели себя не лучшим образом, но ты...

— Чего ты от меня не ожидала, Селена? — спросил Шихин, тоже посмотрев на нее ясным утренним взглядом.

— Никогда не думала, что ты позволишь состояться этой дурацкой пальбе. Поставить друзей под пули... Пусть не самых лучших, пусть бывших... Для этого, согласись, тоже нужно быть немного подпорченным.

— О каких друзьях ты говоришь, Селена?

— Митя, я говорю об Игореше и Ошеверове.

— Я их не ставил под пули.

— Сами стали, да, Митя? — усмехнулась Селена, и очки ее опасно сверкнули красноватыми бликами восходящего солнца.

— Они не стояли под пулями.

— Не понял, — Ошеверов подошел ближе, почти уперевшись голым животом в Селену.

— Я сказал, — Шихин вздохнул, показывая, как нелегко ему повторять столь простые вещи, — я сказал, что ни ты, ни Игореша под нулями не стояли. Ты, Илья, проявил настоящее мужество, ты показал, как важны для тебя нравственность, провозглашенная нашим обществом...

— Короче! — оборвал его Ошеверов.

— Ты доказал, что, как и прежде, живота своего не пожалеешь ради торжества справедливости. И мое восхищение тобой, как никогда, велико. Игореша тоже кое-что доказал...

— Что же доказал Игореша? — слабым голосом спросил Ююкин, все еще лежа у крыльца, прислонившись спиной к собачьей будке.

— Он показал готовность кровью искупить...

— Хватит, — Игореша махнул рукой и отвернулся.

— Да, а почему ты сказал, что мы не стояли под пулями? — требовательно спросил Ошеверов.